Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
331 мин, 24 сек 9747
Он почувствовал, что что-то происходит на пороге восприятия его чувств. Реальность немного «плыла». Левин сосредоточился, даже мотнул головой. Это всё кажется, мерещится. Буржуазные и мещанские суеверия… Просто устал. Надо больше отдыхать и… Мысль сбилась от внезапно наступившей тишины. Он обратил внимание, что старинные часы вдруг остановились, их маятник неестественно застыл, до упора отклонившись влево. Что происходит? Тишина какая-то непривычная, странная. Обычно в коридоре все время царит некий шум, шаги, приглушенные разговоры, а тут… Но все же, архи, архиважно найти организаторов этой беседы, вновь переключился он на тревожащий вопрос. Правительственная связь слишком серьезная область, чтобы допускать какие-либо непонятные тайны в ее деятельности.
— По какому же вопросу вы «дозвонились», товарищ Ежевикина? — строго спросил Левин. — Только давайте кратенько, а то можно вспомнить изречение: «один дурак может задать вдесятеро больше вопросов, чем десять мудрецов способно разрешить», — мстя за тревогу, вызванную этим звонком, он в раздражении оставил начальную доброжелательность и почти утратил вежливость.
— Владимир Ильич, вы знакомы с трудами Константина Эдуардовича Циолковского? — тут же раздалось из трубки.
— Беллетристикой, простите, не увлекаюсь… — Левин перехватил поудобнее трубку, а палец левой руки заложил за вырез жилета.
— Исследование космического пространства…
— Подождите, товарищ Ежевикина. «Исследование мировых пространств реактивными приборами», как же, читал. — Он вспомнил брошюру, которую подсунул ему кто-то из провожающих, когда он отправился в Цюрих. — Читал, читал. Презабавнейшая вещица.
— Автор этой вещицы, народный изобретатель-самоучка, школьный учитель Циолковский, Константин Эдуардович, сейчас находится в камере на Лубянке.
— Однако. Продолжайте, товарищ… веские причины?
— Дворянское происхождение.
— Понятно. Ну, тут ничего…
— Образу партии большевиков и новой Советской власти будет нанесен огромный урон, если Циолковский пострадает от действий карательных органов диктатуры пролетариата. Представляете, какой шум поднимется в реакционной буржуазной прессе? «Советская власть уничтожает народных изобретателей». Такое трудно будет скрыть. В научном обществе Константина Эдуардовича хорошо знают, и заграничным читателям он тоже знаком, его, как вы выразились, беллетристика там издавалась.
— Так с какого вы корабля, сознательный товарищ Ежевикина? — лукаво прищурился Левин.
— Владимир Ильич, поверьте, это важно не только для команды моего корабля. Я разговариваю с вами как представитель всего флота. Циолковский сыграет заметную роль для будущего хьюманов. Землян, простите.
— Я так понимаю, вы требуете отпустить Циолковского?
«Может быть, это какая-то очередная радикальная группа анархистов?» — подумал Левин. Такие после революции плодились сотнями. Цели их были самые фантастические, от обобществления женщин и детей до«межпланетного сообщения». И ишь ты, не стесняется от лица флота — какого, кстати? — говорить.
— Как я могу требовать, Владимир Ильич! Всего лишь прошу отпустить великого теоретика ракетоплавания, вот и все. Он нужен новой России, он нужен вашей планете.
«Вашей» — резануло слух.
— Скажите честно, скрытный товарищ Ежевикина, вы просите меня от лица Совета какого-то там корабля какого-то флота содействовать возвращению домой, возвращению к работе некого дворянчика-самоучки? Оставим в стороне вопрос, как вы сами отнеслись бы к такой таинственности и устроенному безобразию, но вот вы лично, верите в то, что люди будут летать меж звезд? — картавя больше обычного, спросил Ильич, промокая вдруг вспотевший лоб платком.
Странный разговор стал его утомлять, вызывать ощущение, словно он поднимается по лестнице, неся на плечах трехпудовый куль муки.
— Это не вопрос веры, товарищ Левин. Я не верю. Я просто знаю, — в голосе невидимой собеседницы вдруг прорезались твердые ноты. — Люди будут летать между звезд и даже путешествовать во времени…
По спине Ильича пробежал холодок. Что-то в этих словах было странное, вибрация какая-то.
— Вы же умный человек, Владимир Ильич, — мурлыкала трубка.
Он хотел бросить трубку на рычаги, но почему-то прижал ее еще сильнее. Теперь девичий голос не казался жестким, напротив, нежный, мягкий, удивительно чисто звучащий, словно это не металлическая мембрана, колеблющаяся электрическими импульсами, рядом с ухом, а сама девушка. Хотелось сделать то, что она говорит; Левину даже показалось, что он ощутил тепло дыхания собеседницы. Звук ее голоса вводил его в транс, пламя воли будто бы приглушилось, как огонек на прикрученном фитиле керосиновой лампы.
— Я читала ваш труд «Материализм и эмпириокритицизм»…
— И… что вы скажете про изложенные там мысли, товарищ Ежевикина? — Левин ослабил разом ставшую тугой петлю галстука. — Атомы, электроны…
— Электрон так же неисчерпаем, как и атом, товарищ Левин, — прощебетал голосок в трубке. — Вы это хотели услышать?
«Хорошо сказано, надо будет запомнить», — привычно отметил Ильич.
— По какому же вопросу вы «дозвонились», товарищ Ежевикина? — строго спросил Левин. — Только давайте кратенько, а то можно вспомнить изречение: «один дурак может задать вдесятеро больше вопросов, чем десять мудрецов способно разрешить», — мстя за тревогу, вызванную этим звонком, он в раздражении оставил начальную доброжелательность и почти утратил вежливость.
— Владимир Ильич, вы знакомы с трудами Константина Эдуардовича Циолковского? — тут же раздалось из трубки.
— Беллетристикой, простите, не увлекаюсь… — Левин перехватил поудобнее трубку, а палец левой руки заложил за вырез жилета.
— Исследование космического пространства…
— Подождите, товарищ Ежевикина. «Исследование мировых пространств реактивными приборами», как же, читал. — Он вспомнил брошюру, которую подсунул ему кто-то из провожающих, когда он отправился в Цюрих. — Читал, читал. Презабавнейшая вещица.
— Автор этой вещицы, народный изобретатель-самоучка, школьный учитель Циолковский, Константин Эдуардович, сейчас находится в камере на Лубянке.
— Однако. Продолжайте, товарищ… веские причины?
— Дворянское происхождение.
— Понятно. Ну, тут ничего…
— Образу партии большевиков и новой Советской власти будет нанесен огромный урон, если Циолковский пострадает от действий карательных органов диктатуры пролетариата. Представляете, какой шум поднимется в реакционной буржуазной прессе? «Советская власть уничтожает народных изобретателей». Такое трудно будет скрыть. В научном обществе Константина Эдуардовича хорошо знают, и заграничным читателям он тоже знаком, его, как вы выразились, беллетристика там издавалась.
— Так с какого вы корабля, сознательный товарищ Ежевикина? — лукаво прищурился Левин.
— Владимир Ильич, поверьте, это важно не только для команды моего корабля. Я разговариваю с вами как представитель всего флота. Циолковский сыграет заметную роль для будущего хьюманов. Землян, простите.
— Я так понимаю, вы требуете отпустить Циолковского?
«Может быть, это какая-то очередная радикальная группа анархистов?» — подумал Левин. Такие после революции плодились сотнями. Цели их были самые фантастические, от обобществления женщин и детей до«межпланетного сообщения». И ишь ты, не стесняется от лица флота — какого, кстати? — говорить.
— Как я могу требовать, Владимир Ильич! Всего лишь прошу отпустить великого теоретика ракетоплавания, вот и все. Он нужен новой России, он нужен вашей планете.
«Вашей» — резануло слух.
— Скажите честно, скрытный товарищ Ежевикина, вы просите меня от лица Совета какого-то там корабля какого-то флота содействовать возвращению домой, возвращению к работе некого дворянчика-самоучки? Оставим в стороне вопрос, как вы сами отнеслись бы к такой таинственности и устроенному безобразию, но вот вы лично, верите в то, что люди будут летать меж звезд? — картавя больше обычного, спросил Ильич, промокая вдруг вспотевший лоб платком.
Странный разговор стал его утомлять, вызывать ощущение, словно он поднимается по лестнице, неся на плечах трехпудовый куль муки.
— Это не вопрос веры, товарищ Левин. Я не верю. Я просто знаю, — в голосе невидимой собеседницы вдруг прорезались твердые ноты. — Люди будут летать между звезд и даже путешествовать во времени…
По спине Ильича пробежал холодок. Что-то в этих словах было странное, вибрация какая-то.
— Вы же умный человек, Владимир Ильич, — мурлыкала трубка.
Он хотел бросить трубку на рычаги, но почему-то прижал ее еще сильнее. Теперь девичий голос не казался жестким, напротив, нежный, мягкий, удивительно чисто звучащий, словно это не металлическая мембрана, колеблющаяся электрическими импульсами, рядом с ухом, а сама девушка. Хотелось сделать то, что она говорит; Левину даже показалось, что он ощутил тепло дыхания собеседницы. Звук ее голоса вводил его в транс, пламя воли будто бы приглушилось, как огонек на прикрученном фитиле керосиновой лампы.
— Я читала ваш труд «Материализм и эмпириокритицизм»…
— И… что вы скажете про изложенные там мысли, товарищ Ежевикина? — Левин ослабил разом ставшую тугой петлю галстука. — Атомы, электроны…
— Электрон так же неисчерпаем, как и атом, товарищ Левин, — прощебетал голосок в трубке. — Вы это хотели услышать?
«Хорошо сказано, надо будет запомнить», — привычно отметил Ильич.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 70 из 96
