Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
331 мин, 24 сек 9748
— Интересная и очень смелая у вас получилась работа, особенно в русле борьбы с различными видами фидеизма. Вы не физик-теоретик и не физик-ядерщик, но суть и неоднозначность мироустройства уловили…
Ядерщик? Что это за слово? Но сказано было так естественно, что Левин ни на миг не усомнился, это слово не выдуманное, а настоящее, обычное и отшлифованное миллиардами раз употребления. «Оно же из другого времени», — вдруг ясно понял он. Все сразу получило свое объяснение. Но… Циолковский? Он вдруг его вспомнил, тугоухого чудака из Калуги.
— Ну так что, договорились насчет Константина Эдуардовича? — в трубке вдруг стало потрескивать.
— Договорились. А… Товарищ Ежевикина, — Владимир Ильич помедлил несколько секунд, прежде чем задать этот вопрос: — Я… Когда… я… Мне так много нужно успеть еще… успею ли?
— Вы действительно хотите знать ответ? — почему-то с иронией вопросом ответила «товарищ Ежевикина».
Левин промолчал. Он хотел знать ответ и одновременно боялся услышать правду.
— Я не знаю, товарищ Левин. — В трубке снова раздался треск. — Слишком много лет нас разделяют. Прощайте.
Левин не успел ответить, что-то щелкнуло, и связь оборвалась.
Тик-так.
Ильич вздрогнул от нарушившего тишину звука и уставился на часы. Маятник качнулся и принялся равномерно мотаться туда-сюда, как ни в чем не бывало.
Из коридора, несмотря на толстую двустворчатую дверь, слышался обычный, для последних месяцев в Кремле, шум суеты.
Смысл разговора таял, ускользал, утекал ручейками, оставляя после себя послевкусие прикосновения к тайне. Да и был ли разговор? Приснилось же. Конечно, задремал, задремал, Володя. Сейчас дело уладить и — в койку.
Левин снял трубку другого, настенного телефона, повернул ручку.
— Коммутатор? Левин. Дайте Дзерминского мне, срочно. Спит? Ничего, соединяйте, потом выспится. Скажете — архиважное дело. Да. Жду.
Феликс раздраженно бросил трубку телефона, но тут же взял себя в руки. При его должности не следует нервничать, надо иметь холодную голову, быть в этом примером для подчиненных, даже когда никто его не видит.
Ильич разбудил его своим дурацким звонком, и Дзерминскому даже показалось, что тот немного пьян.
Феликс не собирался прямо с утра, как настаивал Левин, заниматься делами какого-то Циолковского. Потом, может быть, потом. Дел и так полно.
Телефон вдруг зазвонил снова. Он снял трубку.
— Феликс Эдмундович, — промурлыкала приятным голоском трубка. — Нам надо поговорить об очень важных вещах.
— Кто это? — рыкнул Феликс в ответ.
Проснувшись утром, Председатель ВЧК при СНК РСФСР Феликс Эдмундович Дзерминский был убежденным сторонником исследования межпланетного пространства реактивными приборами. Он смутно помнил о каком-то телефонном разговоре, не то с Левиным, не то с юной комсомолкой, но не это его беспокоило. На Лубянке по ошибке находился великий мыслитель нашего времени, товарищ Циолковский, и эту несуразицу надо было срочно исправлять. Да и насчет пенсии старику неплохо бы похлопотать.
Дзерминский сделал несколько упражнений утренней зарядки, напевая под нос слова странной, непонятно откуда взявшейся песенки:
— Я верю, друзья,
Караваны ракет
Помчат нас вперёд
От звезды до звезды.
На пыльных тропинках
Далёких планет
Останутся
Наши следы.
Впрочем, когда он ехал по пустынным, утренним улицам Москвы, слова песни куда-то улетучились и больше никогда не вспоминались.
По улице Георгиевской города Калуга шел гражданин. Был первый день декабря, зима, а он — без шапки. Но, несмотря на холод, голову держал он гордо, волосы зачесаны назад, обнажая высокий, «сократовский» лоб. Не менее достойным украшением лица этого гражданина являлась широкая, окладистая борода, каковую не стыдно носить и столичному дворнику, не то что рафинированному интеллигенту. Но на чрезмерно утонченного аристократа гражданин не походил. Несмотря на то, что умные глаза его смотрели на свет через стекла круглых, профессорского вида очков, в руках чувствовалось достаточно силы, что всё же редкость для представителей профессуры. Потертое, местами даже порыжелое от былых обстоятельств драповое пальто, небольшой исцарапанный фибровый чемоданчик под коричневую кожу, брюки в полоску и калоши на ботинках — вот детали, завершающие описание его костюма.
Циолковский шел и размышлял, что ему повезло: от самой Москвы до Калуги, его сопровождали два дружка, случайных попутчика. Оба красноармейцы, присланные на побывку откуда-то из-за Урала. Один был почти совсем мальчишка, а второй, понюхавший на фронте пороху, и видно, что заглянувший в глаза Костлявой, крепкий мужчина средних лет с проницательным взглядом. Интересная беседа вышла у него с этими солдатиками, весьма интересная.
Ядерщик? Что это за слово? Но сказано было так естественно, что Левин ни на миг не усомнился, это слово не выдуманное, а настоящее, обычное и отшлифованное миллиардами раз употребления. «Оно же из другого времени», — вдруг ясно понял он. Все сразу получило свое объяснение. Но… Циолковский? Он вдруг его вспомнил, тугоухого чудака из Калуги.
— Ну так что, договорились насчет Константина Эдуардовича? — в трубке вдруг стало потрескивать.
— Договорились. А… Товарищ Ежевикина, — Владимир Ильич помедлил несколько секунд, прежде чем задать этот вопрос: — Я… Когда… я… Мне так много нужно успеть еще… успею ли?
— Вы действительно хотите знать ответ? — почему-то с иронией вопросом ответила «товарищ Ежевикина».
Левин промолчал. Он хотел знать ответ и одновременно боялся услышать правду.
— Я не знаю, товарищ Левин. — В трубке снова раздался треск. — Слишком много лет нас разделяют. Прощайте.
Левин не успел ответить, что-то щелкнуло, и связь оборвалась.
Тик-так.
Ильич вздрогнул от нарушившего тишину звука и уставился на часы. Маятник качнулся и принялся равномерно мотаться туда-сюда, как ни в чем не бывало.
Из коридора, несмотря на толстую двустворчатую дверь, слышался обычный, для последних месяцев в Кремле, шум суеты.
Смысл разговора таял, ускользал, утекал ручейками, оставляя после себя послевкусие прикосновения к тайне. Да и был ли разговор? Приснилось же. Конечно, задремал, задремал, Володя. Сейчас дело уладить и — в койку.
Левин снял трубку другого, настенного телефона, повернул ручку.
— Коммутатор? Левин. Дайте Дзерминского мне, срочно. Спит? Ничего, соединяйте, потом выспится. Скажете — архиважное дело. Да. Жду.
Феликс раздраженно бросил трубку телефона, но тут же взял себя в руки. При его должности не следует нервничать, надо иметь холодную голову, быть в этом примером для подчиненных, даже когда никто его не видит.
Ильич разбудил его своим дурацким звонком, и Дзерминскому даже показалось, что тот немного пьян.
Феликс не собирался прямо с утра, как настаивал Левин, заниматься делами какого-то Циолковского. Потом, может быть, потом. Дел и так полно.
Телефон вдруг зазвонил снова. Он снял трубку.
— Феликс Эдмундович, — промурлыкала приятным голоском трубка. — Нам надо поговорить об очень важных вещах.
— Кто это? — рыкнул Феликс в ответ.
Проснувшись утром, Председатель ВЧК при СНК РСФСР Феликс Эдмундович Дзерминский был убежденным сторонником исследования межпланетного пространства реактивными приборами. Он смутно помнил о каком-то телефонном разговоре, не то с Левиным, не то с юной комсомолкой, но не это его беспокоило. На Лубянке по ошибке находился великий мыслитель нашего времени, товарищ Циолковский, и эту несуразицу надо было срочно исправлять. Да и насчет пенсии старику неплохо бы похлопотать.
Дзерминский сделал несколько упражнений утренней зарядки, напевая под нос слова странной, непонятно откуда взявшейся песенки:
— Я верю, друзья,
Караваны ракет
Помчат нас вперёд
От звезды до звезды.
На пыльных тропинках
Далёких планет
Останутся
Наши следы.
Впрочем, когда он ехал по пустынным, утренним улицам Москвы, слова песни куда-то улетучились и больше никогда не вспоминались.
По улице Георгиевской города Калуга шел гражданин. Был первый день декабря, зима, а он — без шапки. Но, несмотря на холод, голову держал он гордо, волосы зачесаны назад, обнажая высокий, «сократовский» лоб. Не менее достойным украшением лица этого гражданина являлась широкая, окладистая борода, каковую не стыдно носить и столичному дворнику, не то что рафинированному интеллигенту. Но на чрезмерно утонченного аристократа гражданин не походил. Несмотря на то, что умные глаза его смотрели на свет через стекла круглых, профессорского вида очков, в руках чувствовалось достаточно силы, что всё же редкость для представителей профессуры. Потертое, местами даже порыжелое от былых обстоятельств драповое пальто, небольшой исцарапанный фибровый чемоданчик под коричневую кожу, брюки в полоску и калоши на ботинках — вот детали, завершающие описание его костюма.
Циолковский шел и размышлял, что ему повезло: от самой Москвы до Калуги, его сопровождали два дружка, случайных попутчика. Оба красноармейцы, присланные на побывку откуда-то из-за Урала. Один был почти совсем мальчишка, а второй, понюхавший на фронте пороху, и видно, что заглянувший в глаза Костлявой, крепкий мужчина средних лет с проницательным взглядом. Интересная беседа вышла у него с этими солдатиками, весьма интересная.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 71 из 96
