Фирменный супчик

Оля тут же сознание потеряла, а ее мать как меня увидела, так за нож схватилась. Как я там от страха не умер, не знаю — глаза у нее безумные стали, почти белые, рот в ухмылке перекошен, волосы распущенные на лицо прядями падают. Вот прямо чистый портрет Бабы-Яги. Но самое страшное, что я увидел, на полу у кухонного стола детская одежда лежала, а в тазу детская головка отрезанная вся в крови. Я понял, что нельзя терять ни минуты, эта безумная меня живым отсюда не выпустит. Оно и понятно. Схватил я стул и со всего размаху швырнул в нее, она равновесие потеряла, а я ее хватил изо всех сил по голове чугунной сковородой, которая на стене висела. Когда она вырубилась, я наскоро связал ей руки и ноги бельевой веревкой и кинулся ментам звонить.

В общем, ее забрали, разбирательство было. Оказалось, что этим богомерзким супчиком она своих детей с раннего детства кормила, каждое полнолуние. Олег не знал, из чего его готовили, а Оля знала к тому времени уже год — мать все рассказала, когда ей восемнадцать лет исполнилось. Говорила, что для здоровья полезно, человечину есть, приводила в пример, что Оля с Олегом никогда ничем не болели, кроме простуды, да и то очень редко. Говорила, что людоедов все беды и напасти стороной обходят, что им по жизни везет. Сказала, что Оля ее понять пока не может, потому что у нее своих детей пока нет, а потом все поймет и спасибо ей скажет. Рассказала Олина мать и о том, что женщина, которая в полнолуние своих детей супчиком из человечины кормить станет, превратится в подобие ведьмы, поэтому не сможет серебро и освещенные предметы трогать.

В общем, назначили ей судебно-медицинскую экспертизу и признали совсем сумасшедшей, упекли в сумасшедший дом. Олег не перенес того, что его мать людей убивала, детей и их с сестрой человечиной кормила. Он повесился на даче в сарае. Оля чуть с ума не сошла, в больнице лежала, долго потом на таблетках сидела. Я уж думал, что не выкарабкается, но постепенно все успокоилось. Мы поженились, уехали в Москву. Твой отец бизнес поднял, а я нашел хорошее место в крупной фирме. Все наладилось. Только перед рождением Ваньки мне сообщили, что Антонина Степановна из сумасшедшего дома сбежала. Я не стал Оле говорить и правильно. Ваньке уже скоро пятнадцать лет, а от нее ни слуху, ни духу не было, сгинула видно. И к лучшему это.

Вот почему Оля так не любит всякие истории про нечисть. Хотя кошмар кончился, но забыть такое невозможно.

Я была в шоке. Так вот почему у братьев никогда не было деда и бабушки с маминой стороны и о них ничего никогда не рассказывали. Ничего себе! Честно говоря, мне стало довольно мерзко при мысли, что тетя Оля знала, из чего она ест суп и не обратилась в полицию. Но подумала, а что бы я стала делать, если бы узнала такое про свою маму, смогла ли бы я хладнокровно сдать родную маму в тюрьму. Да, это совсем не простая ситуация. Но все равно мне захотелось поскорее домой. С другой стороны я была благодарна дяде Андрею за то, что он рассказал мне правду. Я только спросила у него:

— А мои братья знают эту историю?

Он отрицательно покачал головой:

— Мне не хватает храбрости им это рассказать, да и нужно ли. Ты пока не говорим это, Полина, прошу тебя.

— А мои родители?

Тут дядя кивнул:

— Да, они обо всем знают.

Я, конечно, обещала дяде не рассказывать это Максу и Ваньке и совершенно потрясенная пошла к себе. Спала я плохо, сны были тяжелые и, проснувшись, я почувствовала себя больной. Кое-как выползла на кухню, налила себе чаю. Тут с улицы вбежал Макс:

— Ээээ, Поля, ты плохо выглядишь. Простыла?

Я пожала плечами:

— Может быть. Голова болит и вообще неважно себя чувствую.

Не могла же я сказать ему правду! А Макс улыбнулся и весело воскликнул:

— Не дрейфь! Сейчас я скажу маме, чтобы она приготовила тебе свой фирменный супчик, от него все простуды как рукой снимает!