Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 19282
и звучала… и звучала.
— Что ж вы так, Пётр Михалыч, перебрали-с, — придерживая Одинцова под руки, ворчал Лыткин.
— Хорошо, Танечку, дочь тайного советника Егорова, провожать не стал, а то ведь и не добрались бы без меня. Страшная она, скажу вам как на духу, жуть просто, лишь протекция папеньки её и привлекает. Сколько? — гаркнул он извозчику.
— Так господин уже ж, откуда забирал, расплатился. Сверху ещё дал, чтоб без укачки довёз.
Одинцов проснулся со светом, Лыткина в комнате не было. Похмелье дало о себе знать сцепившими затылок болевыми жгутиками. На фабрику Одинцов явился опоздавши.
«Что вчера произошло? — силился он вспомнить.»
— Анна Васильевна играла то произведение, а потом…«Одинцов списал провал в памяти на причину чрезмерно выпитого.»
Единственное, что не оставляло в покое, это возникшее неведомым образом посинение на шее, под самым кадыком. Одинцов ощупал место: побаливало. Откуда его получил — никаких догадок. Мастер спрятал шею за шарфом и пошагал на работу.
По прошествии нескольких дней в душе зародилось опустошение. Одинцова раздражали рабочие, их унылые лица, концентрированный запах пота и щепок, заказчики, которые приобретали фортепиано, для того чтобы, большей частью, красоваться перед такими же несведущими в музыке буржуа, а после — бросить инструмент в кладовой и слушать, слушать свои дурацкие граммофоны.
Одинцов, вязнув в липкой тишине, когда Лыткин, верно, сумасбродничал на одном из балов, осознал, наконец, чего ему так не хватало: старинного фортепиано Гущиных, его певучего тона, тянущегося сквозь года яркими красками музыкальной пастели. А ещё — Одинцов вожделённо хотел вновь услышать то немыслимой красоты произведение, которое играла Анна Васильевна, снова раствориться в нём.
Случиться этому выдалось в декабре. С Казимиром Андреевичем Одинцов случайным образом столкнулся у фабрики.
— Пётр Михайлович, милейший, чего ж в гости к нам не заходите? — как с давним другом заговорил Гущин.
— Вы, должно полагать, и не знаете, что наша Агафьюшка уже делает первые шаги в музыке.
— Как. — озадаченно вопросил Одинцов, обдумывая, стоит ли уточнять, что встреченное им состояние девочки не позволяло вести речь даже о простых бытовых действиях, не то что о музыкальной игре.
— Да-да, Анна ежедневно занимается с ней по нескольку часов. Заходите, как будете иметь возможность. Ваши советы, несомненно, окажутся ценными. Агафьюшка и сама желала с вами познакомиться.
Одинцов не считал Гущина человеком, которому свойственны глупые дурачества. Возможно, это жену настолько удручало состоянием дочери, что она понудила его воспринимать Агафью здоровым ребёнком. А Гущин, увы, чрезмерно вжился в эту роль.
— Буду рад, — отозвался на приглашение Одинцов, и по телу разошёлся приятный жар предвкушения.
В выходной день фортепианный мастер двинул на Каменный остров. Свежевыпавший снег дивно искрился под зимним солнцем — считай, пушкинское утро. Лакей, гостеприимно осклабившись, пригласил в дом.
Фортепиано находилось в зале на прежнем месте. Одинцов бросил взор на ступени, ведущие на второй этаж, и озадачился, не увидев прежних пазов для колёс.
— О-о, Пётр Михайлович, рады вас видеть! — вытянул руки для любезного приветствия Гущин.
— Присаживайтесь, Анна с дочерью занимаются музыкальной грамотой, скоро будут.
Хозяин провёл экскурсию по оранжерее, в которой Одинцову не приходилось бывать раньше. В ней росли пеларгонии, олеандры, финиковые пальмы, розы, внутри всё пестрело и благоухало. Оранжереей занимался сам Гущин, который о каждом растении рассказывал с воодушевлением. Одинцов только сейчас заметил, что забор, огораживающий задний двор, имел довольно большую высоту, достаточную, чтобы не видеть, что за ним происходит. Вероятно, Гущины, как это часто бывает, не ладили с соседями. Мастер обернулся и встретился взглядом с наблюдающим за ними через окно лакеем — тот задёрнул штору.
Через час спустилась Анна Васильевна с дочерью. Одинцов проглотил слова и лишь кивнул, приветствуя, когда Агафья, совершенно здоровая, тихо по слогам сказала «здравст-вуй-те». За это время она значительно поправилась в весе, лицо приняло свежий румяный оттенок, а глазки живо бегали, изучая всё вокруг. Ходить только девочке давалось с трудом, ноги едва сгибались, она сжимала мамину руку.
Одинцов терялся в догадках, каким недугом страдала девочка и что послужило столь чудесным исцелением. Спросить, разумеется, он не решался.
В гости в это время зашёл Павел, младший брат Казимира Андреевича. Ему ещё не было и двадцати, но, несмотря на юный возраст, он, по впечатлению Одинцова, оказался весьма образованным и начитанным, много спорил о православии.
Велели накрыть стол, и Гущина попросила мастера рассказать что-нибудь о музыке.
— Что ж вы так, Пётр Михалыч, перебрали-с, — придерживая Одинцова под руки, ворчал Лыткин.
— Хорошо, Танечку, дочь тайного советника Егорова, провожать не стал, а то ведь и не добрались бы без меня. Страшная она, скажу вам как на духу, жуть просто, лишь протекция папеньки её и привлекает. Сколько? — гаркнул он извозчику.
— Так господин уже ж, откуда забирал, расплатился. Сверху ещё дал, чтоб без укачки довёз.
Одинцов проснулся со светом, Лыткина в комнате не было. Похмелье дало о себе знать сцепившими затылок болевыми жгутиками. На фабрику Одинцов явился опоздавши.
«Что вчера произошло? — силился он вспомнить.»
— Анна Васильевна играла то произведение, а потом…«Одинцов списал провал в памяти на причину чрезмерно выпитого.»
Единственное, что не оставляло в покое, это возникшее неведомым образом посинение на шее, под самым кадыком. Одинцов ощупал место: побаливало. Откуда его получил — никаких догадок. Мастер спрятал шею за шарфом и пошагал на работу.
По прошествии нескольких дней в душе зародилось опустошение. Одинцова раздражали рабочие, их унылые лица, концентрированный запах пота и щепок, заказчики, которые приобретали фортепиано, для того чтобы, большей частью, красоваться перед такими же несведущими в музыке буржуа, а после — бросить инструмент в кладовой и слушать, слушать свои дурацкие граммофоны.
Одинцов, вязнув в липкой тишине, когда Лыткин, верно, сумасбродничал на одном из балов, осознал, наконец, чего ему так не хватало: старинного фортепиано Гущиных, его певучего тона, тянущегося сквозь года яркими красками музыкальной пастели. А ещё — Одинцов вожделённо хотел вновь услышать то немыслимой красоты произведение, которое играла Анна Васильевна, снова раствориться в нём.
Случиться этому выдалось в декабре. С Казимиром Андреевичем Одинцов случайным образом столкнулся у фабрики.
— Пётр Михайлович, милейший, чего ж в гости к нам не заходите? — как с давним другом заговорил Гущин.
— Вы, должно полагать, и не знаете, что наша Агафьюшка уже делает первые шаги в музыке.
— Как. — озадаченно вопросил Одинцов, обдумывая, стоит ли уточнять, что встреченное им состояние девочки не позволяло вести речь даже о простых бытовых действиях, не то что о музыкальной игре.
— Да-да, Анна ежедневно занимается с ней по нескольку часов. Заходите, как будете иметь возможность. Ваши советы, несомненно, окажутся ценными. Агафьюшка и сама желала с вами познакомиться.
Одинцов не считал Гущина человеком, которому свойственны глупые дурачества. Возможно, это жену настолько удручало состоянием дочери, что она понудила его воспринимать Агафью здоровым ребёнком. А Гущин, увы, чрезмерно вжился в эту роль.
— Буду рад, — отозвался на приглашение Одинцов, и по телу разошёлся приятный жар предвкушения.
В выходной день фортепианный мастер двинул на Каменный остров. Свежевыпавший снег дивно искрился под зимним солнцем — считай, пушкинское утро. Лакей, гостеприимно осклабившись, пригласил в дом.
Фортепиано находилось в зале на прежнем месте. Одинцов бросил взор на ступени, ведущие на второй этаж, и озадачился, не увидев прежних пазов для колёс.
— О-о, Пётр Михайлович, рады вас видеть! — вытянул руки для любезного приветствия Гущин.
— Присаживайтесь, Анна с дочерью занимаются музыкальной грамотой, скоро будут.
Хозяин провёл экскурсию по оранжерее, в которой Одинцову не приходилось бывать раньше. В ней росли пеларгонии, олеандры, финиковые пальмы, розы, внутри всё пестрело и благоухало. Оранжереей занимался сам Гущин, который о каждом растении рассказывал с воодушевлением. Одинцов только сейчас заметил, что забор, огораживающий задний двор, имел довольно большую высоту, достаточную, чтобы не видеть, что за ним происходит. Вероятно, Гущины, как это часто бывает, не ладили с соседями. Мастер обернулся и встретился взглядом с наблюдающим за ними через окно лакеем — тот задёрнул штору.
Через час спустилась Анна Васильевна с дочерью. Одинцов проглотил слова и лишь кивнул, приветствуя, когда Агафья, совершенно здоровая, тихо по слогам сказала «здравст-вуй-те». За это время она значительно поправилась в весе, лицо приняло свежий румяный оттенок, а глазки живо бегали, изучая всё вокруг. Ходить только девочке давалось с трудом, ноги едва сгибались, она сжимала мамину руку.
Одинцов терялся в догадках, каким недугом страдала девочка и что послужило столь чудесным исцелением. Спросить, разумеется, он не решался.
В гости в это время зашёл Павел, младший брат Казимира Андреевича. Ему ещё не было и двадцати, но, несмотря на юный возраст, он, по впечатлению Одинцова, оказался весьма образованным и начитанным, много спорил о православии.
Велели накрыть стол, и Гущина попросила мастера рассказать что-нибудь о музыке.
Страница 6 из 11
