Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 19283
Он, слегка стесняясь, поведал о некогда экспонируемом на Парижской выставке Себастьяном Эраром рояле, имевшем механизм с двойным ходом, о назначениях педалей и об организовываемых в Петербургской консерватории музыкальных конкурсах имени Антона Григорьевича Рубинштейна. Агафья заинтересовано его слушала. Затем Анна Васильевна села за фортепиано. Как раз в тот момент, когда девочку повели на вечернюю прогулку, она заиграла то самое произведение, с таким трепетом ожидаемое мастером.
Одинцов, погружаясь в кипяток музыкальной бездны, закрыл глаза. Ему представились бегущие по лугу дети, он шёл в их сторону. Девочка и двое мальчиков смеялись и играли в догонялки. Музыка, сплетая гармонию, как нельзя лучше дополняла это радостное действо. Дети внезапно умолкли. Одинцов остановился. Он всё ещё не видел их лиц. Повернитесь, подумал он. Дети словно услышали его просьбу — разом повернулись. Однако милых личиков мастер не увидел — их исказило уродство. Вместо глаз чернели провалы, со щёк кровавыми лохмотьями свисала рваная кожа, челюстные кости раскрылись в немом крике. «Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!» — заколотили по клавишам с невиданной силой, извлекая глухие, подземные звуки. Дети двинулись с места и рванули в его сторону. Одинцов захотел пуститься бегом, но не смог и пошевелиться, точно врос в землю. Дети, растопырив когтями пальцы, приближались — ближе, ближе, ближе, ближе…
Бам! Дам! Бам! Бам! Дам!
Одинцов прикрыл беспомощно руками лицо и испустил глухой вопль.
В нос ударил ихорозный смрад. Конечности людей будто ходили на шарнирах. Одинцов сделал глубокий вдох. Осмотрелся: трактир. Перед ним стояла выпитая наполовину кружка пива.
«Как я сюда попал?».
Туман в голове рассеивался. Запах становился таким, как и должно пахнуть в этом зловонном, залитом солодовой рвотой месте.
Одинцов поднялся и, пробираясь через галдящих посетителей, вышел на улицу. Светила луна, выпивохи орали песни, спали в сугробах.
Мастер, дрожа всем телом от холода, побрёл домой.
Лишь спустя несколько дней, переодеваясь на фабрике, Одинцов заметил посинение — как и после предыдущего визита к Гущиным. Сине-фиолетовая полоса тянулась по правой стороне живота, от пупка до рёберной дуги. Если в прошлый раз он не придал этому значения, посчитав, что травмировался по пьяному угару, то сейчас жуткая закономерность его насторожила. Очередной провал в памяти уже не являлся следствием выпитого алкоголя, и Одинцов принял это за некое заболевание. К доктору, однако, обращаться не стал, а про то, что дважды впадал в беспамятство под влиянием манящей его мелодии, старался не думать, считая это зловещим совпадением. Однако и от любой музыки Одинцов отстранился.
Проводя время с сыном, он не посещал с ним концертные залы, театры и даже цирк, а они вместе гуляли по парку или наведывались в места, где определённо не зазвучит ни один инструмент, тем более фортепиано. Одинцов чувствовал, что должен оберегать Диму от музыки.
В середине января, после Нового года, съехал Лыткин.
— Переводят меня, прощайте, — подал он руку и убрал глаза.
Одинцов предполагал, что причиной, скорее всего, являлся он. Подпрапорщик не раз был в претензии на Одинцова, что тот, мол, сильно кричал во сне, не давая спать. А однажды сказал:
— Провериться бы вам, Пётр Михалыч, микстуры какой попить.
Одинцов крепко-накрепко обнял Лыткина. Чувствовалось, что уходит что-то родное, то, что тяжело отпустить. Словно один Лыткин на всём свете и мог ему помочь.
— Удачи тебе, Василий, — сдерживая слёзы, прохрипел мастер на прощание.
В комнату подселять после этого Одинцов никого не стал — не доверял никому, платил за двоих.
А в марте парнишка-посыльный принёс на фабрику письмо.
«Дорогой Пётр Михайлович!»
На днях нашу семью посетило настоящее горе. Маменька, совершая конную прогулку, сорвалась, на беду, с седла и страшно ударилась о землю. Не волнуйтесь, сейчас она идёт на поправку, и эту оказию легко можно было отнести к несчастному случаю, который скоро позабудется, если бы душевное состояние маменьки не превосходило многократно по силе боли её физическое. Она не перестаёт повторять, что если ей и суждено умереть, то лишь прежде попросив у Вас прощения за негодное окончание вечера во время Вашего последнего к нам визита. Не сочтите за назойливость, но я буду бесконечно благодарна, если Вы придёте к нам и позволите маменьке высказать всё, что её так тревожит. Пожалейте меня, прошу Вас.
Агафья Гущина«.»
Одинцов нахмурился. Почерк явно принадлежал ребёнку, но создавалось впечатление, будто двенадцатилетней девочке — ещё недавно пребывавшей в парализованном состоянии и, как оно случается с такими людьми, с заторможенным развитием — кто-то надиктовал этот текст. Так или иначе, отказать в молении Агафьюшки он не мог.
Одинцов, погружаясь в кипяток музыкальной бездны, закрыл глаза. Ему представились бегущие по лугу дети, он шёл в их сторону. Девочка и двое мальчиков смеялись и играли в догонялки. Музыка, сплетая гармонию, как нельзя лучше дополняла это радостное действо. Дети внезапно умолкли. Одинцов остановился. Он всё ещё не видел их лиц. Повернитесь, подумал он. Дети словно услышали его просьбу — разом повернулись. Однако милых личиков мастер не увидел — их исказило уродство. Вместо глаз чернели провалы, со щёк кровавыми лохмотьями свисала рваная кожа, челюстные кости раскрылись в немом крике. «Бам! Дам! Бам! Бам! Дам! Бам! Дам! Дам!» — заколотили по клавишам с невиданной силой, извлекая глухие, подземные звуки. Дети двинулись с места и рванули в его сторону. Одинцов захотел пуститься бегом, но не смог и пошевелиться, точно врос в землю. Дети, растопырив когтями пальцы, приближались — ближе, ближе, ближе, ближе…
Бам! Дам! Бам! Бам! Дам!
Одинцов прикрыл беспомощно руками лицо и испустил глухой вопль.
В нос ударил ихорозный смрад. Конечности людей будто ходили на шарнирах. Одинцов сделал глубокий вдох. Осмотрелся: трактир. Перед ним стояла выпитая наполовину кружка пива.
«Как я сюда попал?».
Туман в голове рассеивался. Запах становился таким, как и должно пахнуть в этом зловонном, залитом солодовой рвотой месте.
Одинцов поднялся и, пробираясь через галдящих посетителей, вышел на улицу. Светила луна, выпивохи орали песни, спали в сугробах.
Мастер, дрожа всем телом от холода, побрёл домой.
Лишь спустя несколько дней, переодеваясь на фабрике, Одинцов заметил посинение — как и после предыдущего визита к Гущиным. Сине-фиолетовая полоса тянулась по правой стороне живота, от пупка до рёберной дуги. Если в прошлый раз он не придал этому значения, посчитав, что травмировался по пьяному угару, то сейчас жуткая закономерность его насторожила. Очередной провал в памяти уже не являлся следствием выпитого алкоголя, и Одинцов принял это за некое заболевание. К доктору, однако, обращаться не стал, а про то, что дважды впадал в беспамятство под влиянием манящей его мелодии, старался не думать, считая это зловещим совпадением. Однако и от любой музыки Одинцов отстранился.
Проводя время с сыном, он не посещал с ним концертные залы, театры и даже цирк, а они вместе гуляли по парку или наведывались в места, где определённо не зазвучит ни один инструмент, тем более фортепиано. Одинцов чувствовал, что должен оберегать Диму от музыки.
В середине января, после Нового года, съехал Лыткин.
— Переводят меня, прощайте, — подал он руку и убрал глаза.
Одинцов предполагал, что причиной, скорее всего, являлся он. Подпрапорщик не раз был в претензии на Одинцова, что тот, мол, сильно кричал во сне, не давая спать. А однажды сказал:
— Провериться бы вам, Пётр Михалыч, микстуры какой попить.
Одинцов крепко-накрепко обнял Лыткина. Чувствовалось, что уходит что-то родное, то, что тяжело отпустить. Словно один Лыткин на всём свете и мог ему помочь.
— Удачи тебе, Василий, — сдерживая слёзы, прохрипел мастер на прощание.
В комнату подселять после этого Одинцов никого не стал — не доверял никому, платил за двоих.
А в марте парнишка-посыльный принёс на фабрику письмо.
«Дорогой Пётр Михайлович!»
На днях нашу семью посетило настоящее горе. Маменька, совершая конную прогулку, сорвалась, на беду, с седла и страшно ударилась о землю. Не волнуйтесь, сейчас она идёт на поправку, и эту оказию легко можно было отнести к несчастному случаю, который скоро позабудется, если бы душевное состояние маменьки не превосходило многократно по силе боли её физическое. Она не перестаёт повторять, что если ей и суждено умереть, то лишь прежде попросив у Вас прощения за негодное окончание вечера во время Вашего последнего к нам визита. Не сочтите за назойливость, но я буду бесконечно благодарна, если Вы придёте к нам и позволите маменьке высказать всё, что её так тревожит. Пожалейте меня, прошу Вас.
Агафья Гущина«.»
Одинцов нахмурился. Почерк явно принадлежал ребёнку, но создавалось впечатление, будто двенадцатилетней девочке — ещё недавно пребывавшей в парализованном состоянии и, как оно случается с такими людьми, с заторможенным развитием — кто-то надиктовал этот текст. Так или иначе, отказать в молении Агафьюшки он не мог.
Страница 7 из 11
