Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 19285
— Пётр Михайлович, откройте, — послышался женский голос.
Одинцов вздрогнул. Гущина?
— Я знаю, что вы ходили чинить то фортепиано. Мне сказали на фабрике ваш адрес.
— Кто вы? — рявкнул, испуганно крадучись к двери, Одинцов.
— Я хочу вам помочь. Выслушайте меня.
Одинцов приоткрыл дверь. Эту женщину он видел впервые.
— Что вам нужно? — щуря от света впалые глаза, недобрым тоном спросил мастер.
— Я знаю, что вы страдаете, — сочувствующе произнесла женщина.
— То же испытывал когда-то и мой отец.
Заинтригованный Одинцов, удостоверившись, что в парадной больше никого, недоверчиво пригласил незнакомку в комнату.
Женщина, представившись Елизаветой Матвеевой, поведала историю, которую кто-то непременно мог счесть вымыслом и издёвкой, если бы то, о чём она рассказывала, не повторяло в точности то, что лично пережил в последнее время сам Одинцов.
С её слов, когда она была ещё ребёнком, к отцу, известному в городе фортепианному мастеру, обратился купец Лебедев, попросив его оказать помощь в починке и настройке старинного фортепиано. Иван Матвеев трижды посещал особняк, принадлежавший внучке богатого помещика Ильина, на Каменный остров, после чего его душевное состояние пошатнулось настолько, что ему, дабы не причинить ввиду помешательства вред своей семье, пришлось найти уединение в гиблой деревне. Маленькая Анна, больная дочь Лебедевых, прикованная к креслу-коляске, странным образом излечилась после того, как отец вдохнул в музыкальный инструмент новую жизнь.
Одинцов, раскрывши рот, внимал историям гостьи о том, как её отец в любой момент мог вскочить с места и напевать каждый раз одну и ту же мелодию. Ему неустанно мерещились двое мальчиков и девочка в белом одеянии, которые наблюдали за ним издали. Но с наибольшим трепетом Одинцов слушал про посинения на теле отца Елизаветы, которые не проходили до самой смерти.
— Его обнаружили рыбаки, — борясь со слезами, промолвила женщина.
— Он истёк кровью. Одна рана была здесь.
— Женщина провела рукой у шеи.
— Другая — на правом боку, а третья…
Перепуганный до смерти Одинцов ответил за неё, приложив к груди ладонь.
Елизавета кивнула, всхлипнув.
— Утверждали, что его убили местные воришки. Но это не так, я знаю.
— Она вскинула голову. Глаза её зловеще блеснули, словно жаждали возмездия.
— В тот день, когда нашли отца, у вышедшей замуж за промышленника Гущина Анны родился ребёнок, девочка. Агафья.
— Елизавета поднялась и упала перед Одинцовым на колени.
— Это всё из-за того фортепиано. Его нужно уничтожить. Оно будет и дальше забирать жизни. Уничтожьте его, уничтожьте, прошу вас, уничтожьте!
— Пустите!
— Одинцов выдернул руку из холодных ладоней.
— Вам надо уходить. Уходите! Уходите! Оставьте меня! Уйдите же, наконец! — завопил он в истерике.
Женщина поднялась, вытерла платком лицо и, перед тем как выйти, прошептала:
— Уничтожьте его…
Солнце захлёбывалось в мартовских лужах. Одинцов, сторонясь людей, как прокажённых, сдавливал в кармане пузырёк с керосином.
«Сжечь…» — пылало неустанно в голове после общения с Елизаветой Матвеевой. Он рисовал себе, как вспыхнут вместе с инструментом его видения, обратится в пепел тревога о Димке. Мастер напишет для фортепиано прощальную сонату огня.
Одеваясь в неприметное и пряча за воротником лицо, Одинцов бродил у дома Гущиных, выжидал. Хозяева, между тем, особняк надолго не покидали. Но однажды до него донеслись звенящие слова Агафьи:
— Я прекрасно помню, что у тебя через неделю день рождения. Мне так сильно хочется тебя поздравить!
— Моя ты самая любимая племянница! Мы будем праздновать и играть всю ночь напролёт, — отозвался Павел.
Одинцов не сомневался, что Гущины будут выдвигаться в свет. В этот вечер он и предаст забвению вместе с пламенем всё клыкастое, чёрное, режущее слух и горло, всё, что связано с этим дьявольским инструментом, резонирующим со звуками преисподней.
Фортепианный мастер пришёл к закату. Свет горел на кухне и в комнате прислуги. Одинцов, стараясь не шуметь, открыл калитку, прокрался к входной двери и тихо вошёл в дом. Гущиных, похоже, не было. Одинцов дрожащими руками вынул из кармана пузырёк и коробку спичек. Воровато прижимаясь к стене и ориентируясь по отблескам из комнаты, он зашёл в зал, прищурился. Страх быть обнаруженным тут же затмила жгучая досада — фортепиано на прежнем месте не оказалось.
Только Одинцов подумал, пуститься ли на дальнейшие поиски инструмента или покинуть дом, как услышал за спиной противный смешок. Он резко обернулся.
— Тебя разве звали, мастер? — раздался из темноты голос лакея.
— Или раз и навсегда убить тебя?
Одинцов отступил на шаг. Тьма хищно зашикала и бросилась ему на грудь.
Одинцов вздрогнул. Гущина?
— Я знаю, что вы ходили чинить то фортепиано. Мне сказали на фабрике ваш адрес.
— Кто вы? — рявкнул, испуганно крадучись к двери, Одинцов.
— Я хочу вам помочь. Выслушайте меня.
Одинцов приоткрыл дверь. Эту женщину он видел впервые.
— Что вам нужно? — щуря от света впалые глаза, недобрым тоном спросил мастер.
— Я знаю, что вы страдаете, — сочувствующе произнесла женщина.
— То же испытывал когда-то и мой отец.
Заинтригованный Одинцов, удостоверившись, что в парадной больше никого, недоверчиво пригласил незнакомку в комнату.
Женщина, представившись Елизаветой Матвеевой, поведала историю, которую кто-то непременно мог счесть вымыслом и издёвкой, если бы то, о чём она рассказывала, не повторяло в точности то, что лично пережил в последнее время сам Одинцов.
С её слов, когда она была ещё ребёнком, к отцу, известному в городе фортепианному мастеру, обратился купец Лебедев, попросив его оказать помощь в починке и настройке старинного фортепиано. Иван Матвеев трижды посещал особняк, принадлежавший внучке богатого помещика Ильина, на Каменный остров, после чего его душевное состояние пошатнулось настолько, что ему, дабы не причинить ввиду помешательства вред своей семье, пришлось найти уединение в гиблой деревне. Маленькая Анна, больная дочь Лебедевых, прикованная к креслу-коляске, странным образом излечилась после того, как отец вдохнул в музыкальный инструмент новую жизнь.
Одинцов, раскрывши рот, внимал историям гостьи о том, как её отец в любой момент мог вскочить с места и напевать каждый раз одну и ту же мелодию. Ему неустанно мерещились двое мальчиков и девочка в белом одеянии, которые наблюдали за ним издали. Но с наибольшим трепетом Одинцов слушал про посинения на теле отца Елизаветы, которые не проходили до самой смерти.
— Его обнаружили рыбаки, — борясь со слезами, промолвила женщина.
— Он истёк кровью. Одна рана была здесь.
— Женщина провела рукой у шеи.
— Другая — на правом боку, а третья…
Перепуганный до смерти Одинцов ответил за неё, приложив к груди ладонь.
Елизавета кивнула, всхлипнув.
— Утверждали, что его убили местные воришки. Но это не так, я знаю.
— Она вскинула голову. Глаза её зловеще блеснули, словно жаждали возмездия.
— В тот день, когда нашли отца, у вышедшей замуж за промышленника Гущина Анны родился ребёнок, девочка. Агафья.
— Елизавета поднялась и упала перед Одинцовым на колени.
— Это всё из-за того фортепиано. Его нужно уничтожить. Оно будет и дальше забирать жизни. Уничтожьте его, уничтожьте, прошу вас, уничтожьте!
— Пустите!
— Одинцов выдернул руку из холодных ладоней.
— Вам надо уходить. Уходите! Уходите! Оставьте меня! Уйдите же, наконец! — завопил он в истерике.
Женщина поднялась, вытерла платком лицо и, перед тем как выйти, прошептала:
— Уничтожьте его…
Солнце захлёбывалось в мартовских лужах. Одинцов, сторонясь людей, как прокажённых, сдавливал в кармане пузырёк с керосином.
«Сжечь…» — пылало неустанно в голове после общения с Елизаветой Матвеевой. Он рисовал себе, как вспыхнут вместе с инструментом его видения, обратится в пепел тревога о Димке. Мастер напишет для фортепиано прощальную сонату огня.
Одеваясь в неприметное и пряча за воротником лицо, Одинцов бродил у дома Гущиных, выжидал. Хозяева, между тем, особняк надолго не покидали. Но однажды до него донеслись звенящие слова Агафьи:
— Я прекрасно помню, что у тебя через неделю день рождения. Мне так сильно хочется тебя поздравить!
— Моя ты самая любимая племянница! Мы будем праздновать и играть всю ночь напролёт, — отозвался Павел.
Одинцов не сомневался, что Гущины будут выдвигаться в свет. В этот вечер он и предаст забвению вместе с пламенем всё клыкастое, чёрное, режущее слух и горло, всё, что связано с этим дьявольским инструментом, резонирующим со звуками преисподней.
Фортепианный мастер пришёл к закату. Свет горел на кухне и в комнате прислуги. Одинцов, стараясь не шуметь, открыл калитку, прокрался к входной двери и тихо вошёл в дом. Гущиных, похоже, не было. Одинцов дрожащими руками вынул из кармана пузырёк и коробку спичек. Воровато прижимаясь к стене и ориентируясь по отблескам из комнаты, он зашёл в зал, прищурился. Страх быть обнаруженным тут же затмила жгучая досада — фортепиано на прежнем месте не оказалось.
Только Одинцов подумал, пуститься ли на дальнейшие поиски инструмента или покинуть дом, как услышал за спиной противный смешок. Он резко обернулся.
— Тебя разве звали, мастер? — раздался из темноты голос лакея.
— Или раз и навсегда убить тебя?
Одинцов отступил на шаг. Тьма хищно зашикала и бросилась ему на грудь.
Страница 9 из 11
