Золотой берег являл собой маленький и тихий приморский городок, который волнения во все времена обходили стороной. А времен он знал великое множество, поскольку имел удивительно богатую историю. В огне и звоне мечей сменялись эпохи, приходили и уходили целые народы, государства пожирали друг друга, а Золотой берег все смотрел на море, бесстрастно и неотрывно…
29 мин, 16 сек 10027
Отвлекшись на Глазастого, выросшего рядом, Гриша не видел, как пожилой мужчина сунул в рот мятый мундштук. Придерживая дрожащим пальцем противоположный конец папиросы, чтобы не просыпалась высохшая за многие десятилетия табачная стружка, старик сделал глубокий вдох. Ветви стоявшего напротив тополя скрипнули, застонали, листва зашумела, и вовсе не от порыва ветра. Чуть разгладились морщины, всклокоченные волосы сами собой легли ровно, унялась боль, истомившая все тело, и к старику вернулась трезвость мысли.
— Ты как тут? Что, уже? — накинулся с вопросами Гриша.
— Я не полез, — ответил Глазастый. — Плохо мне стало. Короче, тошнит сильно, и перед глазами все плывет.
Леша приготовился добавить еще несколько известных ему симптомов сотрясения мозга, но этого не понадобилось, поскольку Гриша с гнусной улыбочкой заявил:
— Походу, нефигово тебя Плита отмудохал.
Даже не обернувшись на старика, обретшего благочинный образ, он отрешенно смотрел на Глазастого. Во взгляде Гриши читались и легкие сомнения, и нежелание упустить отличную возможность попасть в чужой дом, где наверняка найдется что урвать лично для себя.
— Ты в курсе, что мне Плита велел? — спросил он Глазастого.
— Палить старика и предупредить остальных, если он домой пойдет.
— Да. Короче, теперь ты следи, а я к дому. Понял?
— Понял, — кивнул Леша.
С хищно горящими глазами нескладный прыщавый парень побежал, и вскоре исчез, будто и не было его. Леша Горин остался следить за художником, пока тот не поднялся решительно и не пошагал в сторону площади. Короткими перебежками по аллее Глазастый последовал за стариком и спрятался, прижавшись к необхватному тополю, напротив которого и сидел художник.
Что-то склизкое и тягучее капнуло точно на макушку, от чего Лешу машинально передернуло. Он вытер волосы, глянул на ладонь и скривился. На пальцы налипла серая с черными вкраплениями слизь, распространявшая дурной запах — отвратительный тошнотворный запах болезни. Глазастый задрал голову.
Тополь, считанные минуты назад казавшийся крепким гигантом, утрачивал несокрушимость и красоту: ветви обвисали, листья быстро высыхали и скручивались, оплетаемые невесть откуда взявшейся паутиной, а по стволу широкими потоками, как несколько медлительных змей, струилась та самая слизь.
— О, Горин! Стоять, — кто-то крепко схватил Глазастого за плечо, потянул на дорожку. — Неделю уже с тобой пообщаться мечтаю. Хочешь сказать, тетка тебе не передавала, что участковый заходил?
Художник миновал аллею и, выйдя к площади, повернул в сторону дома.
Плита побывал везде, в каждом закутке, обследовал каждый уголок особняка и теперь изводил себя злобой. Денег он не нашел, как не нашел и драгоценностей. Попадались славные вещи, за которые у барыг можно было выручить немало, однако любая из этих цацек выдала бы Плиту с потрохами. Очень уж приметные вещицы. Нагрянут к скупщикам менты с рейдом, пошерстят по закромам, а барыги долго упорствовать не станут и во имя спасения собственных шкур вломят Плиту вместе с братвой.
Плита глухо зарычал от злости, пинком открыл дверь в кабинет хозяина — единственная комната во всем доме, не наводившая на мысли о музее. Плюхнувшись в кресло за письменным столом, он заметил перекидной календарь на массивной подставке с углублениями для чернильницы и ручек. На листке с сегодняшней датой прочел: 12 часов 32 минуты, пляж Восточный, карманник, портмоне.
— Твою мать, как это? — прошипел Плита, вскакивая, как ужаленный.
Он остолбенел, потому что прямо на его глазах текст на календарном листке дополнялся словами: окно, ковер, рысь.
Лана не поняла, куда нажала и нажимала ли вообще, однако шкатулка со щелчком откинула крышку, и по гостиной полетела звенящая мелодия. Девушка отдавала себе отчет, что музыка раздавалась не из шкатулки, впрочем, даже не нахмурилась.
— Пусто, — с досадой прокомментировал Мопс, как-то брезгливо покосился на Бочку, продолжавшую завороженно изучать картину.
Он огляделся в гостиной, где все было им перерыто, вспомнил о спальнях на втором этаже и двинулся к лестнице, раздраженно предполагая, что и там ничего не отыщет.
«Как это, пусто? — недоумевала Лана, любуясь золотой цепочкой, лежавшей на дне шкатулки. — Вот же».
Музыка у нее в голове стала громче, ярче и насыщеннее, кто-то светло и вдохновенно пел. Цепочка складывалась из толстых сегментов, крепившихся друг к другу тончайшими, еле заметными золотыми нитями. В шкатулке не хватало света, но украшение, великолепное и неповторимое, сияло само. Оно требовало, чтобы Лана поскорее надела его.
Рассматривая картину с мужчиной в высоком резном кресле, Бочка ничему не удивлялась. Теперь человек, изображенный на полотне, в правой руке держал кувшин и наполнял опустевший кубок вином. Из левой он ни на секунду не выпускал свиток. Девушка откуда-то знала, что мужчина испанец, он носит имя Хоакин Ансельмо Пинеда, ему далеко за семьдесят, хотя на вид не дашь больше сорока лет.
— Ты как тут? Что, уже? — накинулся с вопросами Гриша.
— Я не полез, — ответил Глазастый. — Плохо мне стало. Короче, тошнит сильно, и перед глазами все плывет.
Леша приготовился добавить еще несколько известных ему симптомов сотрясения мозга, но этого не понадобилось, поскольку Гриша с гнусной улыбочкой заявил:
— Походу, нефигово тебя Плита отмудохал.
Даже не обернувшись на старика, обретшего благочинный образ, он отрешенно смотрел на Глазастого. Во взгляде Гриши читались и легкие сомнения, и нежелание упустить отличную возможность попасть в чужой дом, где наверняка найдется что урвать лично для себя.
— Ты в курсе, что мне Плита велел? — спросил он Глазастого.
— Палить старика и предупредить остальных, если он домой пойдет.
— Да. Короче, теперь ты следи, а я к дому. Понял?
— Понял, — кивнул Леша.
С хищно горящими глазами нескладный прыщавый парень побежал, и вскоре исчез, будто и не было его. Леша Горин остался следить за художником, пока тот не поднялся решительно и не пошагал в сторону площади. Короткими перебежками по аллее Глазастый последовал за стариком и спрятался, прижавшись к необхватному тополю, напротив которого и сидел художник.
Что-то склизкое и тягучее капнуло точно на макушку, от чего Лешу машинально передернуло. Он вытер волосы, глянул на ладонь и скривился. На пальцы налипла серая с черными вкраплениями слизь, распространявшая дурной запах — отвратительный тошнотворный запах болезни. Глазастый задрал голову.
Тополь, считанные минуты назад казавшийся крепким гигантом, утрачивал несокрушимость и красоту: ветви обвисали, листья быстро высыхали и скручивались, оплетаемые невесть откуда взявшейся паутиной, а по стволу широкими потоками, как несколько медлительных змей, струилась та самая слизь.
— О, Горин! Стоять, — кто-то крепко схватил Глазастого за плечо, потянул на дорожку. — Неделю уже с тобой пообщаться мечтаю. Хочешь сказать, тетка тебе не передавала, что участковый заходил?
Художник миновал аллею и, выйдя к площади, повернул в сторону дома.
Плита побывал везде, в каждом закутке, обследовал каждый уголок особняка и теперь изводил себя злобой. Денег он не нашел, как не нашел и драгоценностей. Попадались славные вещи, за которые у барыг можно было выручить немало, однако любая из этих цацек выдала бы Плиту с потрохами. Очень уж приметные вещицы. Нагрянут к скупщикам менты с рейдом, пошерстят по закромам, а барыги долго упорствовать не станут и во имя спасения собственных шкур вломят Плиту вместе с братвой.
Плита глухо зарычал от злости, пинком открыл дверь в кабинет хозяина — единственная комната во всем доме, не наводившая на мысли о музее. Плюхнувшись в кресло за письменным столом, он заметил перекидной календарь на массивной подставке с углублениями для чернильницы и ручек. На листке с сегодняшней датой прочел: 12 часов 32 минуты, пляж Восточный, карманник, портмоне.
— Твою мать, как это? — прошипел Плита, вскакивая, как ужаленный.
Он остолбенел, потому что прямо на его глазах текст на календарном листке дополнялся словами: окно, ковер, рысь.
Лана не поняла, куда нажала и нажимала ли вообще, однако шкатулка со щелчком откинула крышку, и по гостиной полетела звенящая мелодия. Девушка отдавала себе отчет, что музыка раздавалась не из шкатулки, впрочем, даже не нахмурилась.
— Пусто, — с досадой прокомментировал Мопс, как-то брезгливо покосился на Бочку, продолжавшую завороженно изучать картину.
Он огляделся в гостиной, где все было им перерыто, вспомнил о спальнях на втором этаже и двинулся к лестнице, раздраженно предполагая, что и там ничего не отыщет.
«Как это, пусто? — недоумевала Лана, любуясь золотой цепочкой, лежавшей на дне шкатулки. — Вот же».
Музыка у нее в голове стала громче, ярче и насыщеннее, кто-то светло и вдохновенно пел. Цепочка складывалась из толстых сегментов, крепившихся друг к другу тончайшими, еле заметными золотыми нитями. В шкатулке не хватало света, но украшение, великолепное и неповторимое, сияло само. Оно требовало, чтобы Лана поскорее надела его.
Рассматривая картину с мужчиной в высоком резном кресле, Бочка ничему не удивлялась. Теперь человек, изображенный на полотне, в правой руке держал кувшин и наполнял опустевший кубок вином. Из левой он ни на секунду не выпускал свиток. Девушка откуда-то знала, что мужчина испанец, он носит имя Хоакин Ансельмо Пинеда, ему далеко за семьдесят, хотя на вид не дашь больше сорока лет.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 5 из 9
