Около села текла речка. Делала это спокойно и размеренно, из года в год по одному и тому же руслу со дня в день, из века в век, со дня основания деревни, а то и вовсе со времен сотворения мира.
26 мин, 34 сек 19705
В ту осень, доселе красные плоды враз почернели, стали словно обугленные.
— Да и вообще… — рассуждал дальше Яков. — Чего ради мы им должны верить? Видение им было! Сидят монахини на хлебе и воде, вот с голодухи им всякая блажь и мерещится, — и осекся: если там ноне бабы голодают, чего там они сторожат. Пришлось поправляться. — Сам не гам и другим не дам.
В тот день больше ничего не произошло. Яшка и его люди кружили вокруг монастыря, деревни. Вернулись уже к сумеркам, были неразговорчивы, лишь Бессон распорядился выставить посты.
Затем он долго сидел у общего костра, смотрел на огонь не моргая, словно играл с пламенем в гляделки или пытался своим взором его заколдовать.
— А чего это он? — тихонько спросил один холоп у казака. — Чего не спит?
Казак пожал плечами и рассказал: говорили, что года два назад на Дону этот Яков убил казака, был пойман. За грех смертоубийства в гроб его положили под убитого и закопали в сырую землю.
По станицам прошел говор: дескать, Яшки Кривозубого нету боле. Додыхает он живьем в могиле, в гробу ладном, сосновом… Многие, чуть не все, кто знал о Якове, выдохнули с облегчением.
Только вот далеко, в кабаке едва ли не под Астраханью, услышав эту весть, трое задумались…
Решали, спорили еще почти целый день: а стоит ли Яшку отрывать? Может, с того им самим будет больше вреда, чем выгоды.
Затем все-таки пустились в путь.
Долго ли коротко, пока добрались до места. Пока узнали, где убитый похоронен, пока нашли лопаты…
В рощице у реки просидели до заката. Жальник был почти на виду, да и не хотелось лопатами махать по жаре. Потом ждали, пока взойдет луна…
В общем, на восьмую ночь Якова достали из гроба: полубезумного, прячущего глаза даже от лунного света. Но и в полутьме было видно: лицо покойного изрядно обглодано.
И еще: в ночь спасения Яков не спал. Не лег и в следующую. Через день задремал часа на полтора. Но никогда уже не спал он больше трех-четырех часов в сутки.
За глазами говорили, что в гробу Яшка повредился рассудком, вот и не спит теперь. Сам же Яков по этому поводу скалил зубы и говорил, дескать, под землей он отоспался на всю оставшуюся жизнь.
За Яшкой появилось новое прозвище: Бессонный или попросту Бессон.
И действительно: в брошенной деревне Яшка просидел у костра почти до рассвета. Затем поднялся, обошел посты. Без разговоров, зарубил двоих заснувших сторожей. После чего вернулся и прилег часа на два.
Спал ли он в это время — никому не ведомо.
-//-
Утром Бессон постановил: негоже ждать милостей от природы и монастырь надо брать приступом.
— В монастыре блуд! Бабы с бабами живут! — вещал Кривозубый. — Я поведу вас!
Холопы смотрели в лицо нового вождя. Тот не отводил взгляд.
И будто все в нем было ладно. Лицо словно располагающее, не побитое паршой оспин, без шрамов. Большие голубые глаза, взгляд открытый, пшеничного цвета волосы, широкий лоб.
Он постоянно улыбался, излучая уверенность в себе, был весел, будто голод его совершенно не трогал.
Его зубов никогда не касались клещи зубодера… Впрочем с зубами имелся маленький изъян. Один из верхних резцов был заметно больше остальных зубов.
Тут же проголосовали. Штурмовать монастырь согласились почти все.
Трех, высказавшихся против, Бессон велел тут же убить. Ибо, — заявил он, — в отряде должно царить единство.
Рано утром вышли к монастырю.
Еще вчера это был сброд голодных, злых да безграмотных крестьян. За ночь они не сделались ни умней, ни сытнее. Зато злоба сплотила их, превратила в банду.
Бессон потребовал не просто хлеба — потребовал открыть ворота. Получил отказ.
Кивнул скорее удовлетворенно.
Ушли все-даже те, кто стенал около ворот.
Почти все монахини. Шептались: не могли холопы так легко отступить. Это не к добру… Впрочем, уже давно ничего к добру не происходило.
И действительно: не прошло часа, как из леса снова появились нищие.
Первый штурм удалось отбить сравнительно легко.
Голодранцы ударили скопом по воротам. На руках несли таран из ствола срубленного дерева.
— Вас ведет антихрист! — увещевала настоятельница. — Порченый! Где вы видели порченого ангела?! Ангела с разными зубами?!
Нищие не остановились. Они никогда не видели ангела с разными зубами. Впрочем, ангелы с одинаковыми зубами им пока тоже не встречались.
— Остановитесь! Я прокляну вас, отлучу от церкви! Ибо сказано у Матфея : «Тогда, если кто скажет вам:» вот, здесь Христос«, или» там«, — не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить»…
Свистнул выпущенный из пращи камень. С разбитой головой игуменья упала на колени.
Бунтари добежали, успели ударить по воротам: раз, другой, отбили несколько щепок. Заскрипели доски, петли. Но тут же на атакующих полетели камни, а затем выплеснули казан с кипятком.
От тарана голодранцы рванули во все стороны, вопя и ругаясь.
Кто-то визжал так, что закладывало уши: услышав шум воды, он посмотрел наверх. И теперь вопел, схватившись за ошпаренную голову, за обожженные глаза.
— Да и вообще… — рассуждал дальше Яков. — Чего ради мы им должны верить? Видение им было! Сидят монахини на хлебе и воде, вот с голодухи им всякая блажь и мерещится, — и осекся: если там ноне бабы голодают, чего там они сторожат. Пришлось поправляться. — Сам не гам и другим не дам.
В тот день больше ничего не произошло. Яшка и его люди кружили вокруг монастыря, деревни. Вернулись уже к сумеркам, были неразговорчивы, лишь Бессон распорядился выставить посты.
Затем он долго сидел у общего костра, смотрел на огонь не моргая, словно играл с пламенем в гляделки или пытался своим взором его заколдовать.
— А чего это он? — тихонько спросил один холоп у казака. — Чего не спит?
Казак пожал плечами и рассказал: говорили, что года два назад на Дону этот Яков убил казака, был пойман. За грех смертоубийства в гроб его положили под убитого и закопали в сырую землю.
По станицам прошел говор: дескать, Яшки Кривозубого нету боле. Додыхает он живьем в могиле, в гробу ладном, сосновом… Многие, чуть не все, кто знал о Якове, выдохнули с облегчением.
Только вот далеко, в кабаке едва ли не под Астраханью, услышав эту весть, трое задумались…
Решали, спорили еще почти целый день: а стоит ли Яшку отрывать? Может, с того им самим будет больше вреда, чем выгоды.
Затем все-таки пустились в путь.
Долго ли коротко, пока добрались до места. Пока узнали, где убитый похоронен, пока нашли лопаты…
В рощице у реки просидели до заката. Жальник был почти на виду, да и не хотелось лопатами махать по жаре. Потом ждали, пока взойдет луна…
В общем, на восьмую ночь Якова достали из гроба: полубезумного, прячущего глаза даже от лунного света. Но и в полутьме было видно: лицо покойного изрядно обглодано.
И еще: в ночь спасения Яков не спал. Не лег и в следующую. Через день задремал часа на полтора. Но никогда уже не спал он больше трех-четырех часов в сутки.
За глазами говорили, что в гробу Яшка повредился рассудком, вот и не спит теперь. Сам же Яков по этому поводу скалил зубы и говорил, дескать, под землей он отоспался на всю оставшуюся жизнь.
За Яшкой появилось новое прозвище: Бессонный или попросту Бессон.
И действительно: в брошенной деревне Яшка просидел у костра почти до рассвета. Затем поднялся, обошел посты. Без разговоров, зарубил двоих заснувших сторожей. После чего вернулся и прилег часа на два.
Спал ли он в это время — никому не ведомо.
-//-
Утром Бессон постановил: негоже ждать милостей от природы и монастырь надо брать приступом.
— В монастыре блуд! Бабы с бабами живут! — вещал Кривозубый. — Я поведу вас!
Холопы смотрели в лицо нового вождя. Тот не отводил взгляд.
И будто все в нем было ладно. Лицо словно располагающее, не побитое паршой оспин, без шрамов. Большие голубые глаза, взгляд открытый, пшеничного цвета волосы, широкий лоб.
Он постоянно улыбался, излучая уверенность в себе, был весел, будто голод его совершенно не трогал.
Его зубов никогда не касались клещи зубодера… Впрочем с зубами имелся маленький изъян. Один из верхних резцов был заметно больше остальных зубов.
Тут же проголосовали. Штурмовать монастырь согласились почти все.
Трех, высказавшихся против, Бессон велел тут же убить. Ибо, — заявил он, — в отряде должно царить единство.
Рано утром вышли к монастырю.
Еще вчера это был сброд голодных, злых да безграмотных крестьян. За ночь они не сделались ни умней, ни сытнее. Зато злоба сплотила их, превратила в банду.
Бессон потребовал не просто хлеба — потребовал открыть ворота. Получил отказ.
Кивнул скорее удовлетворенно.
Ушли все-даже те, кто стенал около ворот.
Почти все монахини. Шептались: не могли холопы так легко отступить. Это не к добру… Впрочем, уже давно ничего к добру не происходило.
И действительно: не прошло часа, как из леса снова появились нищие.
Первый штурм удалось отбить сравнительно легко.
Голодранцы ударили скопом по воротам. На руках несли таран из ствола срубленного дерева.
— Вас ведет антихрист! — увещевала настоятельница. — Порченый! Где вы видели порченого ангела?! Ангела с разными зубами?!
Нищие не остановились. Они никогда не видели ангела с разными зубами. Впрочем, ангелы с одинаковыми зубами им пока тоже не встречались.
— Остановитесь! Я прокляну вас, отлучу от церкви! Ибо сказано у Матфея : «Тогда, если кто скажет вам:» вот, здесь Христос«, или» там«, — не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить»…
Свистнул выпущенный из пращи камень. С разбитой головой игуменья упала на колени.
Бунтари добежали, успели ударить по воротам: раз, другой, отбили несколько щепок. Заскрипели доски, петли. Но тут же на атакующих полетели камни, а затем выплеснули казан с кипятком.
От тарана голодранцы рванули во все стороны, вопя и ругаясь.
Кто-то визжал так, что закладывало уши: услышав шум воды, он посмотрел наверх. И теперь вопел, схватившись за ошпаренную голову, за обожженные глаза.
Страница 4 из 8
