Около села текла речка. Делала это спокойно и размеренно, из года в год по одному и тому же руслу со дня в день, из века в век, со дня основания деревни, а то и вовсе со времен сотворения мира.
26 мин, 34 сек 19706
— Ну, погодите, ведьмы! Я до тебя доберусь! — грозил кривозубый с безопасного расстояния.
Второй штурм начался уже в сумерках: в монастыре сестры, не дежурившие на стенах, собрались на вечерню. Молились о спасении, о даровании разума заблудшим за монастырской стеной.
Заблудшие себя таковыми не считали, и на отсутствие разума не жаловались. Хотя последний у них работал в ином направлении.
Время между штурмами было занято работами — рубили лес, драли кору.
— Сказано в Святом Писании у Павла, — вещал работающим монах-расстрига, неизвестно как взявшийся среди холопов. — «… сам сатана принимает облик ангела света, а поэтому и небольшое дело, если и слуги его принимают вид слуг правды, но конец их будет согласно с делами их».
Затем молил не то небеса, не то иное место о победе
И поднявшись с колен, смутная рать, снова пошла на монастырь.
Будто опять вела атаку на ворота. Да только теперь шли под прикрытием пехотной «черепахи»: рамы из веток, на которую набросали еловых веток, тряпье и шкуры, обмазанные грязью.
Передвижной шалаш двигался небыстро, и в монастыре успели поднять тревогу. И снова в наступающих летели камни, полился кипяток, даже будто кто-то вскрикнул внизу.
У ворот подобрали таран, под прикрытием тарана ударили по воротам: раз другой. Было видно, что народу под шалашом меньше, чем во время прошлого штурма. Может, потому, что под «черепахой» народу помещалось немного. А, может, идти в бой было уже некому. Те, кто дошли, лупили тараном не шибко сильно, словно уже обессилили. И в монастырском дворе казалось, что ворота не ломают, а кто-то пусть и большой, но уставший, стучится в двери, просится войти.
На шалаш полетели факела. Да только обмазанные глиной шкуры загорались плохо, а если и начинали дымить, их тут же поливали припасенной водой.
Келарша принесла неизвестно как попавшее в монастырь фитильное ружье, порох. Попыталась выстрелить… Но забитая без пыжа пуля просто выкатилась из ствола и упала на головы холопов.
Темнело стремительно. Стоя на стене, матушка задумчиво, будто сама у себя спросила:
— И что с ними делать?
— А что с ними сделаешь-то? — ответила келарша. — Пускай лупцуют. Надоест — уйдут.
И тут внизу лязгнули засовы, ворота отворились.
Потом оказалось: пока все монашки глазели на представление перед воротами, Зола с казаками под покровом темноты по худой лесенке поднялся на стену в другом месте, спустился уже во двор. Вырезали охрану у ворот, убрали засовы.
И людское море хлынуло в монастырский двор. Холопы шли в атаку, шатаясь от голода. Но тот же голод заставлял их быть дерзкими, быстрыми.
— На стены! — кричал кривозубый. — Режь-убивай! Дави монашек!
И сам рванул первый.
Так получилось, что Варька оказалась первой, на кого налетел Бессон. Яшка, было, замахнулся саблей, но остановился, увидев перед собой почти ребенка.
Этого хватило, чтоб Варька выплеснула в него ушат с горячей водой. Кривозубый успел закрыться, а послушница выбросила посуду и рванула по стене прочь, скользнула вниз, побежала к кельям.
Забежала в свою, захлопнула за собой дверь, задвинула засов. Метнулась, было, к окну, но то хоть и выходило за пределы монастыря, оказалось узким.
И Варька сделала единственное, что могла: села на лавку, затаила дыхание. Стала перебирать четки, оставленные соседкой по келье…
Монастырь умирал в муках.
Словно ураган, холопы пронеслись его коридорами, подвалами.
Искали хлеб — его не было.
Имелись лишь просфоры, маленькие, пресные на вкус.
Кто-то хватал от ликов святых свечки, жевал их, плевался нитками фитилей.
И уже не понять, кто первым крикнул:
— Руби монашек на холодец!
Варька слышала этот призыв, слышала крики, от которых стыла кровь в жилах. Сначала они звучали часто, но скоро вовсе стихли…
Потом в коридоре раздались шаги. По звуку Варька поняла — не свои. Человек шел как хозяин, не пряча своих шагов. Но казалось — на ногах стоит некрепко. Дверь за дверью открывал кельи. Вроде как осматривал их.
Дошел до кельи, в которой пряталась Варька. Толкнул дверь, та не поддалась.
— Открывай, зараза!
Варька затаила дыхание, но было уже поздно. Человек с той стороны стал лупить по двери.
Вероятно, начнись сейчас светопреставление, Варька бы выдохнула с облегчением. Но ангелы апокалипсиса мирно дремали в своих ложах.
Казалось: двери толстые, должны выдержать. Но после третьего удара гвозди вышли из трухлявых досок.
На пороге стоял парень — ненамного старше Варьки. Увидев послушницу, он улыбнулся. От этой улыбки у девчонки сердце рухнуло вниз.
— Ну ты смотри какая… — проговорил он.
И вошел в келью, на ходу развязывая тесемки штанов.
— Пощади… — просила Варька.
Тот покачал головой и упал на нее.
Что было дальше, Варька помнила плохо. На всю жизнь ей запомнился запах перегара — видно, перед осмотром келий парень крепко приложился к монастырскому вину. Она помнила его лицо, все в жирных чирьях — хотя в комнатушке и было темно. Помнила: борьбу, как его руки мяли ее тело, пытались залезть под одежду.
Второй штурм начался уже в сумерках: в монастыре сестры, не дежурившие на стенах, собрались на вечерню. Молились о спасении, о даровании разума заблудшим за монастырской стеной.
Заблудшие себя таковыми не считали, и на отсутствие разума не жаловались. Хотя последний у них работал в ином направлении.
Время между штурмами было занято работами — рубили лес, драли кору.
— Сказано в Святом Писании у Павла, — вещал работающим монах-расстрига, неизвестно как взявшийся среди холопов. — «… сам сатана принимает облик ангела света, а поэтому и небольшое дело, если и слуги его принимают вид слуг правды, но конец их будет согласно с делами их».
Затем молил не то небеса, не то иное место о победе
И поднявшись с колен, смутная рать, снова пошла на монастырь.
Будто опять вела атаку на ворота. Да только теперь шли под прикрытием пехотной «черепахи»: рамы из веток, на которую набросали еловых веток, тряпье и шкуры, обмазанные грязью.
Передвижной шалаш двигался небыстро, и в монастыре успели поднять тревогу. И снова в наступающих летели камни, полился кипяток, даже будто кто-то вскрикнул внизу.
У ворот подобрали таран, под прикрытием тарана ударили по воротам: раз другой. Было видно, что народу под шалашом меньше, чем во время прошлого штурма. Может, потому, что под «черепахой» народу помещалось немного. А, может, идти в бой было уже некому. Те, кто дошли, лупили тараном не шибко сильно, словно уже обессилили. И в монастырском дворе казалось, что ворота не ломают, а кто-то пусть и большой, но уставший, стучится в двери, просится войти.
На шалаш полетели факела. Да только обмазанные глиной шкуры загорались плохо, а если и начинали дымить, их тут же поливали припасенной водой.
Келарша принесла неизвестно как попавшее в монастырь фитильное ружье, порох. Попыталась выстрелить… Но забитая без пыжа пуля просто выкатилась из ствола и упала на головы холопов.
Темнело стремительно. Стоя на стене, матушка задумчиво, будто сама у себя спросила:
— И что с ними делать?
— А что с ними сделаешь-то? — ответила келарша. — Пускай лупцуют. Надоест — уйдут.
И тут внизу лязгнули засовы, ворота отворились.
Потом оказалось: пока все монашки глазели на представление перед воротами, Зола с казаками под покровом темноты по худой лесенке поднялся на стену в другом месте, спустился уже во двор. Вырезали охрану у ворот, убрали засовы.
И людское море хлынуло в монастырский двор. Холопы шли в атаку, шатаясь от голода. Но тот же голод заставлял их быть дерзкими, быстрыми.
— На стены! — кричал кривозубый. — Режь-убивай! Дави монашек!
И сам рванул первый.
Так получилось, что Варька оказалась первой, на кого налетел Бессон. Яшка, было, замахнулся саблей, но остановился, увидев перед собой почти ребенка.
Этого хватило, чтоб Варька выплеснула в него ушат с горячей водой. Кривозубый успел закрыться, а послушница выбросила посуду и рванула по стене прочь, скользнула вниз, побежала к кельям.
Забежала в свою, захлопнула за собой дверь, задвинула засов. Метнулась, было, к окну, но то хоть и выходило за пределы монастыря, оказалось узким.
И Варька сделала единственное, что могла: села на лавку, затаила дыхание. Стала перебирать четки, оставленные соседкой по келье…
Монастырь умирал в муках.
Словно ураган, холопы пронеслись его коридорами, подвалами.
Искали хлеб — его не было.
Имелись лишь просфоры, маленькие, пресные на вкус.
Кто-то хватал от ликов святых свечки, жевал их, плевался нитками фитилей.
И уже не понять, кто первым крикнул:
— Руби монашек на холодец!
Варька слышала этот призыв, слышала крики, от которых стыла кровь в жилах. Сначала они звучали часто, но скоро вовсе стихли…
Потом в коридоре раздались шаги. По звуку Варька поняла — не свои. Человек шел как хозяин, не пряча своих шагов. Но казалось — на ногах стоит некрепко. Дверь за дверью открывал кельи. Вроде как осматривал их.
Дошел до кельи, в которой пряталась Варька. Толкнул дверь, та не поддалась.
— Открывай, зараза!
Варька затаила дыхание, но было уже поздно. Человек с той стороны стал лупить по двери.
Вероятно, начнись сейчас светопреставление, Варька бы выдохнула с облегчением. Но ангелы апокалипсиса мирно дремали в своих ложах.
Казалось: двери толстые, должны выдержать. Но после третьего удара гвозди вышли из трухлявых досок.
На пороге стоял парень — ненамного старше Варьки. Увидев послушницу, он улыбнулся. От этой улыбки у девчонки сердце рухнуло вниз.
— Ну ты смотри какая… — проговорил он.
И вошел в келью, на ходу развязывая тесемки штанов.
— Пощади… — просила Варька.
Тот покачал головой и упал на нее.
Что было дальше, Варька помнила плохо. На всю жизнь ей запомнился запах перегара — видно, перед осмотром келий парень крепко приложился к монастырскому вину. Она помнила его лицо, все в жирных чирьях — хотя в комнатушке и было темно. Помнила: борьбу, как его руки мяли ее тело, пытались залезть под одежду.
Страница 5 из 8
