Глаза Зверя

Мое убежище, возвышавшееся над землей буквой «П», становилось все более скользким и холодным — того и гляди сорвусь. Из кустарника высунулась мохнатая башка. Я тут же выстрелил. Не для того чтоб попасть: стрелок я неважный. Так, из вредности. Что странно, попал. Заряд картечи буквально вбил зверя в землю. Отдача толкнула в плечо, и внезапно я понял, что теряю равновесие. Взмахнул руками, пытаясь удержаться, но порыв ветра, ударивший в грудь, окончательно столкнул меня с трубы. Приземлился я на спину, даже сквозь ткань «сидора» ощутив встречу с булыжником. И немедленно в стеклянных струях дождя замелькали бурые пятна. Стая не упустила своего шанса. Времени на перезарядку не оставалось. Я выстрелил вторым патроном в ближайшую тварь. Следующую псину встретил ударом приклада, потом перехватил ружье за стволы и стал лупить им собак, как дубиной. Сбоку мелькнула серебристая тень, что-то сильно ударило в плечо, сбив с ног. Ружье полетело в грязь. Я выставил вперед левое предплечье, защищая горло. Бешеные кругляши янтарных глаз, оскаленная пасть — вот все, что я видел. Зверь вцепился в руку, дернул, разрывая мясо. Широкая лапа уперлась мне в лицо, и коготь с хрустом вспорол кожу от виска к подбородку. Глаза тут же залило горячим и соленым. Волколак трепал меня, словно куклу. С трудом удалось достать нож. Тяжелое лезвие скользнуло по жесткой, как проволока, шерсти на шее, не причинив мутировавшему зверю вреда. Рука, сдавливаемая клыками, онемела, из разорванного рукава темными струями била кровь. Перед глазами померкло — понял, что теряю сознание. И тогда я срезал волколаку черный шарик носа.

Последнее, что помню, — это мрачное удовлетворение при звуках болезненного визга. А потом меня не стало. Резкий запах, шибанувший в ноздри, привел меня в чувство.

Михалыч убрал пузырек нашатыря. — Очнулся, бродяга? А ты ничего, крепкий. Еще бы чуть-чуть… Голова кружилась, что-то сдавливало левую руку. Так и есть, забинтована — прямо поверх рукава, да еще и ветки вместо шины вставлены. Везунчик я, однако.

Михалыч деловито укладывал походную аптечку в «сидор». Вася Кот, с сайгой наперевес, цинковал по кустам. Я сел. Голова закружилась сильнее, пришлось опереться о землю здоровой рукой. — Что, штормит? Это от кровопотери. Через день пройдет. А вот рану твою придется Парацельсу показать. Я антибиотики вколол, столбняка можешь не бояться. — Благодарствую. А где шавки?Старый промысловик пригладил седоватую бородку, хмыкнул. — Да как ты вожака порешил, так они хвосты поприжали. Иначе бы мы тебя нипочем не отбили. Стрельбу когда услыхали да мат твой забористый, сразу сюда поспешили. — Я вожака завалил?! Это ж… — Волколак. Знаем. Вон там валяется. Ты ему нос срезал начисто. Чуть ли не единственное уязвимое место нашел. Молодца, Кирюха. Ладно, пошли на базу: пора к доку. — Ща, погодь. Я встал и, слегка шатаясь, подошел к поверженному врагу. Етун меня задери, здоровущая какая скотина! Достал из кармашка куртки мультитул, с трудом разложил в плоскогубцы. Левая рука онемела: наверное, Старый вколол обезболивающее. Я склонился над лапой и вырвал коготь. Настоящее-Пьешь?Рита мягкой поступью подошла сзади и положила мне на плечи теплые ладошки. Кошечка моя… — Не-а. — Я повертел стакан и плеснул из бутыля еще на два пальца. — Книжку вот читаю. Литра на два, с картинками. — Хватит с тебя, Никольский. Старого этим не вернешь. Будто сам не знаю. Но до чего паскудно на душе! Друг все же. — Ты его руки видела? У него же когти отросли, как у кошака. В подушечках пальцев прятались. У тебя пока нет когтей, милая?Рита уткнулась носом мне в шею, коснулась губами. — Пока нет. Но если не прекратишь жрать самогон, и без них поцарапаю. И вообще, спать иди. Развернувшись, я сгреб ее за талию, посадил к себе на колени. Отодвинул стакан в сторону. Рита тут же прижалась к моей груди — черные с отливом волосы рассыпались по хрупким плечам. — Мне тоже страшно, милый. Очень. Страшно, что ты не вернешься с очередного выхода, страшно оставаться одной. Это прОклятая земля, Кирилл. Словно в подтверждение ее слов, за окном громыхнуло. Ударило в железную защиту. Потом еще и еще. Удары слились в бесконечную барабанную дробь.

Я погладил волосы Риты, вдохнул чуть горьковатый, такой родной запах. Она прижалась сильнее. — Это всего лишь град, любимая. Всего лишь град. Пойдем спать — выход на сегодня отменяется. В полдень я спустился на второй этаж, в лавку к Бекону. На самом деле никакая это ни лавка, конечно. Квартира. Берлога, как в шутку ее называли. На выкрашенной в серый цвет стальной двери свежая надпись: «Плачу мало — беру ВСЕ». Юморист, блин.