«Что такое поэт? Несчастный человек с устами, созданными таким особенным образом, что крики и стоны, прорываясь через них, звучат для других как прекрасная музыка». Кьеркегор…
129 мин, 7 сек 3026
Теперь вместо серого и тускло-коричневого здесь господствовали красный и черный — цвет огня и цвет сажи. Здания стояли все в царапинах и трещинах, стены кое-где и вовсе обвалились, обнажив своды и перекрытия между этажами. Трупы отвратительных, искореженных смертельной агонией существ то и дело валялись на улицах, свисали из окон и устилали площади, разлагаясь и наполняя воздух невыносимым смрадом. Видимо, никто так и не будет убирать тела этих солдат безвестных и чудовищных по своему виду рас, и они навечно останутся гнить на земле Острова, обезображенные ранами и изъеденные червями, демонстрируя всем проходящим уродства собственной нечеловеческой анатомии.
И Эрда Айнеса преследовала мысль, что даже сама эта битва была частью общего замысла, последним этапом преображения Города — и вот теперь, наконец, Город предстал таким, каким хотел его видеть Дьявол. Обезображенный и усеянный трупами, он был красив какой-то жуткой, наизнанку вывороченной красотой, благоуханен в своей вони, совершенен в своей вопиющей дисгармонии. И теперь, наконец, в окнах Города зажглись огни — то были костры пожаров, неистово подрагивающие в экстатическом танце и воздевающие к небу рукава черного с серым ободом дыма. Эрду Айнесу почему-то подумалось, что эти костры не погаснут никогда, даже и через века после битвы — так подходило их сатанинское безумие к новому, жуткому облику Города.
А высоко-высоко, над обугленными и поблескивающими в пламени костров крышами, в небо врезалась башня — та самая, чье недостроенное основание Эрд Айнес заметил как-то во время своих странствий по улицам Города. Теперь она была достроена, и семь огромных, изгибающихся кверху шипов отходили от ее вершины, придавая всей постройке законченный и устрашающий вид. А в центре вершины на высоком постаменте сиял Глаз, корчился и бился в истерике света, превращая весь город вокруг в царство безумных пляшущих отблесков. Это был бурлящий и кипящий ливень света, которому вторило извивающееся пламя костров и безумный танец столбов дыма. Это был мир хаоса, ярости и буйной, нечестивой, все сметающей на своем пути анархии. Это был ад.
И Эрд Айнес похолодел от внезапной догадки, когда в дрожащем безумии Глаза заметил крохотные человеческие фигурки, нанизанные на окончания шипов.
Он бросился к башне, заметив мимоходом, что всю ее поверхность заполняют налившиеся кровавым сиянием буквы гигантского текста. То были слова поэмы, извлеченные из тысяч глоток умерших лемов. Когда-то Эрд Айнес готов бы был отдать жизнь, чтобы только прочитать эти гениальные строки. Теперь он только раздраженно отвел взгляд и стремглав ринулся вверх по длинной винтовой лестнице.
Вот он на вершине. Глаз ослепляет своим сверканием. Шипы отходят вперед и вверх от края площадки, живые, теплые, слегка подрагивающие. Они вонзаются в тела Сестер точно между ног, уходя глубоко внутрь, жадно высасывая соки уходящей жизни в этой нечестивой пародии на акт оплодотворения. Вся башня пропитана кровью, кровь дочерей течет по буквам поэмы, заставляя те дрожать и наливаться смыслом, превращаться из неразличимых каракулей в связный и полный величия текст. Заставляя вести властелина на трон.
Только это будет другой трон — и для другого властелина.
Значит, вы стали жертвами, все семеро, жестокие музы бессловесных глиняных орфеев. За вашими спинами, далеко внизу — пламя костров и чернота обугленных крыш, огромное крошащееся тело города, пропеченное на огне битвы. Тот ли это Город, который вы хотели увидеть? Для того ли земля Города усеяна сейчас сотнями глиняных холмиков, отмечающих конец сотен коротких и слепых жизней? Та ли эта смерть, которую нужно принимать спокойно — как никогда раньше?
И Эрд Айнес воздел кулаки к черному и наполненному дымом небу, и слова проклятия сами собой стали сходить с его губ. Он готов был взорваться от ненависти, он готов был сразиться с Дьяволом немедленно и задушить его голыми руками.
Но он увидел странный блеск в уголке глаза Старшей Сестры — и замолк на первом же слове, оторопев от неожиданности.
То была слеза.
Она вытекала из ее единственного глаза и медленно текла вниз по бледной, иссушенной немыслимым страданием коже. Капелька воды блестела в бешеном сиянии Глаза и лучилась каким-то добрым, вызывающе добрым по отношению к окружающему ее ужасу светом.
Тогда ярость Эрда Айнеса исчезла, и он вспомнил последние слова Сестры:
«Я еще поплачу над твоей могилой, Глиняный Орфей».
Сквозь пытку и боль, преодолевая гордость и презрение к низшему существу, она нашла в себе силы предупредить его единственным возможным еще для нее способом. Она просто заплакала.
А он засмеялся, как безумный — здесь, на вершине пропитанной кровью башни, в городе, которым царствует Дьявол.
Он засмеялся, а потом, откашлявшись, проговорил в пустоту:
И Эрда Айнеса преследовала мысль, что даже сама эта битва была частью общего замысла, последним этапом преображения Города — и вот теперь, наконец, Город предстал таким, каким хотел его видеть Дьявол. Обезображенный и усеянный трупами, он был красив какой-то жуткой, наизнанку вывороченной красотой, благоуханен в своей вони, совершенен в своей вопиющей дисгармонии. И теперь, наконец, в окнах Города зажглись огни — то были костры пожаров, неистово подрагивающие в экстатическом танце и воздевающие к небу рукава черного с серым ободом дыма. Эрду Айнесу почему-то подумалось, что эти костры не погаснут никогда, даже и через века после битвы — так подходило их сатанинское безумие к новому, жуткому облику Города.
А высоко-высоко, над обугленными и поблескивающими в пламени костров крышами, в небо врезалась башня — та самая, чье недостроенное основание Эрд Айнес заметил как-то во время своих странствий по улицам Города. Теперь она была достроена, и семь огромных, изгибающихся кверху шипов отходили от ее вершины, придавая всей постройке законченный и устрашающий вид. А в центре вершины на высоком постаменте сиял Глаз, корчился и бился в истерике света, превращая весь город вокруг в царство безумных пляшущих отблесков. Это был бурлящий и кипящий ливень света, которому вторило извивающееся пламя костров и безумный танец столбов дыма. Это был мир хаоса, ярости и буйной, нечестивой, все сметающей на своем пути анархии. Это был ад.
И Эрд Айнес похолодел от внезапной догадки, когда в дрожащем безумии Глаза заметил крохотные человеческие фигурки, нанизанные на окончания шипов.
Он бросился к башне, заметив мимоходом, что всю ее поверхность заполняют налившиеся кровавым сиянием буквы гигантского текста. То были слова поэмы, извлеченные из тысяч глоток умерших лемов. Когда-то Эрд Айнес готов бы был отдать жизнь, чтобы только прочитать эти гениальные строки. Теперь он только раздраженно отвел взгляд и стремглав ринулся вверх по длинной винтовой лестнице.
Вот он на вершине. Глаз ослепляет своим сверканием. Шипы отходят вперед и вверх от края площадки, живые, теплые, слегка подрагивающие. Они вонзаются в тела Сестер точно между ног, уходя глубоко внутрь, жадно высасывая соки уходящей жизни в этой нечестивой пародии на акт оплодотворения. Вся башня пропитана кровью, кровь дочерей течет по буквам поэмы, заставляя те дрожать и наливаться смыслом, превращаться из неразличимых каракулей в связный и полный величия текст. Заставляя вести властелина на трон.
Только это будет другой трон — и для другого властелина.
Значит, вы стали жертвами, все семеро, жестокие музы бессловесных глиняных орфеев. За вашими спинами, далеко внизу — пламя костров и чернота обугленных крыш, огромное крошащееся тело города, пропеченное на огне битвы. Тот ли это Город, который вы хотели увидеть? Для того ли земля Города усеяна сейчас сотнями глиняных холмиков, отмечающих конец сотен коротких и слепых жизней? Та ли эта смерть, которую нужно принимать спокойно — как никогда раньше?
И Эрд Айнес воздел кулаки к черному и наполненному дымом небу, и слова проклятия сами собой стали сходить с его губ. Он готов был взорваться от ненависти, он готов был сразиться с Дьяволом немедленно и задушить его голыми руками.
Но он увидел странный блеск в уголке глаза Старшей Сестры — и замолк на первом же слове, оторопев от неожиданности.
То была слеза.
Она вытекала из ее единственного глаза и медленно текла вниз по бледной, иссушенной немыслимым страданием коже. Капелька воды блестела в бешеном сиянии Глаза и лучилась каким-то добрым, вызывающе добрым по отношению к окружающему ее ужасу светом.
Тогда ярость Эрда Айнеса исчезла, и он вспомнил последние слова Сестры:
«Я еще поплачу над твоей могилой, Глиняный Орфей».
Сквозь пытку и боль, преодолевая гордость и презрение к низшему существу, она нашла в себе силы предупредить его единственным возможным еще для нее способом. Она просто заплакала.
А он засмеялся, как безумный — здесь, на вершине пропитанной кровью башни, в городе, которым царствует Дьявол.
Он засмеялся, а потом, откашлявшись, проговорил в пустоту:
Страница 35 из 37
