Голодный ветер

Борг заглянул под машину и присвистнул. Задние колёса провалились по ступицу. Положение казалось безнадёжным, но он отбросил свои сомнения и принялся торопливо собирать крупные камни, валяющиеся вдоль обочин. Он заталкивал их под колёса, вбивал их в грязь ногами, он перемазался как свинья, в ботинках хлюпало, и он чувствовал, как между пальцев продавливается холодная глина, но всё таскал и таскал тяжёлые камни, и лишь, когда некуда были уже их укладывать, он махнул толстяку. Двигатель взревел, колёса закрутились, раскидывая комья грязи.

— Плавно, плавно, т-твою! Не рви!

Борг упёрся плечом, машина несколько раз дёрнулась, он поднажал, чувствуя, что вот-вот получится, и она в самом деле тяжело выползла из вязкого плена и, сначала рывками, а потом всё увереннее покатилась вперёд.

Борг чуть не упал и на несколько секунд застыл, согнувшись. От чрезмерного усилия в спине ощутимо хрустнуло.

— Стой! Готово! — крикнул он и заковылял к машине.

Но она, не останавливаясь, удалялась от него и даже увеличивала скорость. Толстяк давил на газ, машину швыряло из стороны в сторону, и она мчалась к вершине холма, дальше и дальше.

— Стой сволочь! Стой! — не своим голосом закричал Борг. Бежать следом бессмысленно — не догонишь. Ноги по колено в грязи, спину не разогнуть, а машина уже далеко. Бросил ведь, гад, неужели бросил? Зачем я его взял?

Он испугался. До самого нутра испугался, чуть ли не до обморока. Ему показалось, что воздух слегка шевельнулся и что подступает уже ТОТ запах. Он опять закричал, разрывая грудь:

— Сто-о-о-ой!

На середине подъёма двигатель бессильно взвыл и заглох.

Борг в три приёма добежал до машины, распахнул дверцу и долго стоял, тяжело дыша. Толстяк судорожно вцепился в баранку и продолжал давить на педаль газа. Машина начала сползать вниз.

— На ручной тормоз поставь, — сказал Борг. — И выключи скорость.

Толстяк послушно выполнил и сжался.

Борг бил его с наслаждением, бил неумело и оттого ещё больнее. По щекам, по щекам… Ладонь заболела, и он спросил:

— Хватит?

Толстяк безмолвно переполз на своё место и прижал к разбитому носу платок. Борг, кряхтя, соскоблил с ботинок глину, отдышался, и за весь оставшийся до города путь они не проронили ни слова.

Через полгода сидели за праздничным столом. На выцветшей искусственной ёлке слепо тлели облупившиеся лампочки. Суетилась тёща, переехавшая к Боргам ещё в ноябре. Стол не ломился, но кое-что женщины приберечь ухитрились. Стояла водка и коньяк. И даже немного чёрной икры.

Толстяк с женой сидели надутые, тёща нервничала, не понимая, в чём дело. Но, в общем, всё было, как всегда. О ТОМ не вспоминали. Говорили о пустяках, о работе, тут же зарекались, что больше о ней, проклятущей, ни слова, начинали о детях, о родственниках и вновь неизбежно сбивались на работу. Дети сидели за общим столом и сыпали конфетти друг другу в тарелки.

Когда почти всё съели и начали третью бутылку, в разговор ввязалась тёща, потом бабка, перестал дуться толстяк, и пошло… Никто никого уже не слушал и не слышал. Боргу сделалось окончательно скучно. Он подливал и подливал себе в рюмку и кивал наваливающемуся на его плечо занудливому свояку. Обрывки разговора вились вокруг него, как те, навсегда памятные, пылевые смерчи. Иногда он и сам что-то говорил, когда к нему обращались.

Но вообще он был уже далеко.

— Нет, что ни говори, а раньше веселее справляли. Взять вот хотя бы нас. В нашей семье…

— Давай ещё по одной, пока бабы не смотрят.

— Ветер… Слушай сюда! Ты ещё не знаешь.

— Да всё я знаю!

— Ветер съел уже все левобережье, и люди, кто сумел убежать, пускаются вплавь. Вплавь! Ты бы смог вплавь?

— Да всё бы я смог!

— Заградотряды пока ещё направляют колонны беженцев в обход, вокруг города, но… Но!

— Говорят, что они скоро отойдут. Вглубь. И отойдут! Оставят нас здесь подыхать… Неужели оставят?

— А ты думаешь, что с ними подыхать веселее?

— Бежать надо…

— Я ужас как всего этого боюсь, а вокруг только о мертвецах и говорят. С ума посходили.

— До города ОН, слава богу, ещё не добрался, но на Второй Заводской на днях нашли чей-то свежий скелет.

— Ну вот, опять! Мужчины! Прекратите об этом!

— Действительно, Юрий Владимирович! Детей пожалейте.

— Тогда налей мне ещё. И закусить что-нибудь. Ну, хоть хлеба.

— Мама, я в туалет хочу.

Потом они вышли покурить, оставив женщин с детьми у телевизора. Свояк спал на диване. Всё было сказано, курили без слов. На железной дороге гремели поезда. Голая лампочка едва освещала заплёванный подоконник.

Борг смотрел на обвисшие щёки толстяка и злорадно думал, что документы уже в кармане, Главный подписал, и билеты заказаны, и назначение подоспело, как нельзя вовремя, и скоро он увезёт семью и, главное, сына, туда, где о ВЕТРЕ — только по телевизору, и весь этот кошмар уйдёт в прошлое, и можно будет спокойно выходить на улицу и не заколачивать наглухо окна.

А толстяк, забыв о потухшей сигарете, смотрел в пустоту и вспоминал то утро в деревне. Тишину. Ребёнка на пороге комнаты.

— Как тебя зовут?

— Лёка.

— Ты мальчик или девочка?