Город надежды

— Знаешь, когда я был дома и делал что-то не так, — говорит друг, — ну, не слушался маму, просто совершал какие-то неправильные поступки, меня ужасно мучила совесть, — он смотрит на меня, будто пытается в моих глазах найти ответ на неизвестный вопрос. — А сейчас она молчит.

— Совесть?

— Да. Я не чувствую угрызений совести за то, что вчера дрочил мужику. За то, что позволил надеть на себя женские шмотки.

— Киря…

Меня поражает эта искренность. Да он всегда доверял мне, но то, что говорит сейчас — это звучит слишком уж сложно.

— Здесь вообще совесть не нужна. И ты постарайся забыть о ней, — он придвигается ближе, протягивает руку к моим волосам и убирает их за ухо. — Не нужно чувствовать себя дерьмом.

Согласен. Только вот слабо выполнимо. Чувствую я себя ужасно. Понимаю, что всё, что произошло — только начало. Что дальше будет — даже не представляю. За то, что не могу обратно вставить пробку, меня, наверно, изобьют.

Камеру открыли к завтраку.

Столовая находится в помещении рядом, туда уже выстроилась толпа. Народ просачивается сквозь маленькую дверь, все хотят есть. Мы с Кирей заходим одни из последних, берем подносы, становимся в очередь за едой. Работник столовой — мужчина. В белом фартуке, чепчике. Совсем непримечательный. Здесь женщин, видимо, вообще нет. Он ставит на подносы тарелки с овсянкой, сваренной на воде. Она серая, совсем не солёная, тянется как сопли. Дома мама варила отличную кашу. Здесь же готовить не умеют.

Мы с другом едим молча. Много кто общается за столом, нам же не до разговоров. Пьём чай. Опять тёплый, кипятка тут нет — чтобы мы не могли покалечить охрану или себя — одно из двух. Почему меня не кормили вчера, я так и не понял. Думал, просто клизму поставят, перед тем как…

Дверь столовой резко и шумно распахивается, и входит Константин.

— Блядь!

Сжимаю зубы, пригибаюсь к столу. Сутулюсь так, что спина готова переломиться. Надеюсь, он не увидит меня. Но оказывается, что меня трудно не заметить. Его взгляд почти сразу находит меня, Костя хочет улыбнуться, но видит, что я сижу, и хмурится. Какой же я дурак! Надо было запихать чертову игрушку обратно, как угодно, хоть жопу разорвать. Хорошо хоть ремень на мне.

Костя быстрым шагом идёт к нам. Кирилл берёт меня за руку.

— Я постараюсь придумать что-нибудь, — говорит он, и я понимаю, что нифига он не придумает. Просто пытается меня успокоить.

Костя рядом. Он стоит и выжидающе смотрит на меня. В глазах недовольство, на губах — ухмылка. Кажется, он недавно проснулся — на лице отпечаток подушки. Рукава рубашки закатаны до локтей. Костя складывает руки на груди, отчего его мышцы сжимаются. На ногах брюки и туфли. Он сегодня совсем другой, но даже не смею надеяться, что это — человек.

— За мной! — произносит он и, взяв конец ремня, дёргает.

Господи, помоги мне.

Быстро идёт к двери, я еле за ним успеваю. Кто-то смеётся позади, переговаривается. Что бы там не говорил Кирилл, мне жутко стыдно. Выходим из столовой.

На лестнице отбиваю себе все колени. Костя идёт слишком быстро, а я чуть не падаю. И когда мы заходим в коридор на втором этаже, где нет охраны, он останавливается. Разворачивается ко мне и тянет за поводок, наматывая конец себе на руку. Глаза его горят от злости, он готов меня убить.

— Мелкий гадёныш, — шипит он. Берет меня подмышки, поднимает и закидывает себе на плечо, как будто я и не вешу ни грамма. — Я научу тебя послушанию.

В спальне он скидывает меня на кровать. Я уже знаю, что сейчас будет. Но я не готов! Нет-нет-нет!

— Пожалуйста, не надо! — умоляю, но он расстёгивает брюки, скидывает туфли. Рубашка уже на полу. Он, сминая одежду ногами, подходит. Я отодвигаюсь к другому краю, но Костя хватает меня за ногу, тащит к себе. Пытаюсь отбиваться, но бесполезно. Он сильнее, я вообще никто. Жалею, что не ходил в секцию бокса, как советовал когда-то отец.

Костя одним движением разрывает комбинезон, это получается так легко, что становится еще страшнее. Как это будет? Больно, я уверен. С Максимом, наверно, было так же, а потом ему вкололи наркоту.

— А можно мне тоже наркотик? — шепчу. Чувствую, как из глаз катятся слёзы.

Костя усмехается, берет меня за ступни и подтягивает к себе, раздвигает ноги.

— То есть, трахать я должен буду бесчувственную куклу?

— А так ты кого будешь трахать?

Тварь он не сжалится. Он изнасилует меня, что бы я ему не сказал. Нужно сделать так, чтобы охота меня поиметь у него пропала. Нужно лежать и не двигаться. Не орать, не реветь.

— А так я буду трахать тебя.

— Меня ты не будешь трахать никогда! — отвечаю и падаю на спину. Расслабляюсь и впервые позволяю себе грубость. — Делай, что хочешь, говна кусок!