Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10378
Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу. Побарахтаемся, как щенки в проруби и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством, два разных «я» не соединятся в«мы» — все чаще подобные мысли приходили мне в голову.
Кирилл то казался вполне адекватным, то создавал впечатление ебанутого на всю голову; он забывал, что происходило несколько часов назад, разговаривать с ним казалось абсолютно бессмысленно — зачем? Повторять одни и те же фразы, пытаться заставить его поесть, хоть что-то запихнуть в рот помимо снотворного, которое отлично усыпляло: он спал очень много за прошедшие дни. Но таблетки словно стирали всё произошедшее до их приема из его памяти…
Я заебался. И физически и морально. Всё было зря. Ненужным ни ему, ни мне.
Зачем отвечать на его вопросы, если он не вспомнит потом ответ? Зачем обкармливать обезболивающим, если оно не помогало? Ведь лучше-то ему не было. Все становилось бессмысленным, блеклым и пустым, таким же, как его глаза…
Дни шли; я терял время, выполняя роль няньки, ничего не делал, ничего не предпринимал, только в буквальном смысле вытирал Кириллу сопли. Даже из дома лишний раз не выходил — боялся пропустить момент, когда мой личный пациент соизволит проснуться. Чувствовал, как безвозвратно утекает сквозь пальцы время, а Гене сообщать было нечего, два дня назад он уже напомнил про себя телефонным звонком, не терпелось уроду. И наш разговор мне не понравился.
— Когда следующий? — так спросил, словно я подписывался на определенные сроки.
— Скоро, не спеши, сам же не хотел подозрения спровоцировать, — а что было еще отвечать? Что хер знает когда, ща, вот как станет моему болезному дружку получше, так сразу?
Но следующие вопросы меня напрягли еще больше, чем первый:
— На хуя ты притащил в дом этого нарика? Не мог с первым положить? — ёбаный ты ж гондон, из недорогих причем! Рано я решил, что за мной сняли контроль.
— Зачем притащил? Ебать мне кого-то надо. А этого потом в расход пустить без проблем, никто и не хватится, он одноразовый. Есть возражения? Вот и я думаю, что нет.
Вроде убедил, по крайней мере, он только буркнул: «Не затягивай» и отключился.
Не затягивай! Когда я все равно что с беспомощным младенцем на руках был. И как же я устал от этого…
Но что-то меня держало рядом с ним, что-то заставляло возиться, мазать и перебинтовывать его мосластые колени, он только тихо постанывал, когда я это делал. И каждый раз при этой на редкость не эстетичной процедуре, да пиздец просто какой не эстетичной — его раны воспалились, выглядели и пахли одинаково жутко, у меня все равно вставал член. Ни на кого я так не реагировал, ни на одного самого красивого мальчика, даже Тёма, которого захотел бы разложить самый отъявленный гомофоб, не вызывал и сотой части того дикого желания, того болезненного ощущения в груди, от которого кажется, что задохнешься или лопнешь; и непонятно мне было — что это? Хуй знает откуда взявшаяся гипертрофированная жалость, звериная похоть, чувство вины, очередная попытка получить власть над ним? Что? Что не давало мне просто положить на него болт и предоставить ему возможность вернуться к прежней жизни с искусственным счастьем? Кирилл ведь этого хотел, я видел периодически в его глазах дикую ненависть, я мешал ему, мешал воссоединиться с его богом, с его единственной любовью на сегодняшний момент — с героином.
Днями, в редкие часы когда он не спал и пытался со мной о чем-то поговорить, я молчал или посылал на хуй, чтобы он заткнулся, чтобы даже не пытался вытащить из меня причины происходящего.
Когда он спал, я наливал себе чего-нибудь крепкого, садился рядом и пил, перебирая его пряди, гладя по голове и плечам. Ненормально заострившиеся скулы Кирилла и темные тени под закрытыми глазами, пляшущие блики камина и алкоголь в моей крови превращали его лицо в жуткую маску и вызывали странные противоречивые желания — съебать из этого дома и никогда не возвращаться, или прижать Кирилла к себе и целовать до одурения запекшиеся губы, синие веки, бледные запавшие щеки с вылезшей колкой щетиной. Он сходил с ума от ломки, и я погружался в безумие вместе с ним, когда желание убить и прекратить обоюдную пытку сменялось жаждой тепла его тела.
А я не мог позволить себе отдаться сумасшествию, меня еще ждали три недопокойника, счет в банке и весь мир в кармане, с Кириллом или без него. Упорно держался за свою прагматичность и цинизм как за последний оплот помраченного сознания. Если ничего не изменится в ближайшие несколько дней…
Хлопнувшая наружная дверь прервала поток упаднических мыслей. Ха, а Кирилл-то тоже решил, что пора что-то менять. Вот долбоёб, поперся ночью, не зная даже направление, куда идти. Когда к нему вернется способность соображать? Это думал уже на бегу, у края леса мелькнула темная фигура, почти сливаясь с деревьями, но я успел её заметить. В лес его понесло… ну не мудак?
Кирилл то казался вполне адекватным, то создавал впечатление ебанутого на всю голову; он забывал, что происходило несколько часов назад, разговаривать с ним казалось абсолютно бессмысленно — зачем? Повторять одни и те же фразы, пытаться заставить его поесть, хоть что-то запихнуть в рот помимо снотворного, которое отлично усыпляло: он спал очень много за прошедшие дни. Но таблетки словно стирали всё произошедшее до их приема из его памяти…
Я заебался. И физически и морально. Всё было зря. Ненужным ни ему, ни мне.
Зачем отвечать на его вопросы, если он не вспомнит потом ответ? Зачем обкармливать обезболивающим, если оно не помогало? Ведь лучше-то ему не было. Все становилось бессмысленным, блеклым и пустым, таким же, как его глаза…
Дни шли; я терял время, выполняя роль няньки, ничего не делал, ничего не предпринимал, только в буквальном смысле вытирал Кириллу сопли. Даже из дома лишний раз не выходил — боялся пропустить момент, когда мой личный пациент соизволит проснуться. Чувствовал, как безвозвратно утекает сквозь пальцы время, а Гене сообщать было нечего, два дня назад он уже напомнил про себя телефонным звонком, не терпелось уроду. И наш разговор мне не понравился.
— Когда следующий? — так спросил, словно я подписывался на определенные сроки.
— Скоро, не спеши, сам же не хотел подозрения спровоцировать, — а что было еще отвечать? Что хер знает когда, ща, вот как станет моему болезному дружку получше, так сразу?
Но следующие вопросы меня напрягли еще больше, чем первый:
— На хуя ты притащил в дом этого нарика? Не мог с первым положить? — ёбаный ты ж гондон, из недорогих причем! Рано я решил, что за мной сняли контроль.
— Зачем притащил? Ебать мне кого-то надо. А этого потом в расход пустить без проблем, никто и не хватится, он одноразовый. Есть возражения? Вот и я думаю, что нет.
Вроде убедил, по крайней мере, он только буркнул: «Не затягивай» и отключился.
Не затягивай! Когда я все равно что с беспомощным младенцем на руках был. И как же я устал от этого…
Но что-то меня держало рядом с ним, что-то заставляло возиться, мазать и перебинтовывать его мосластые колени, он только тихо постанывал, когда я это делал. И каждый раз при этой на редкость не эстетичной процедуре, да пиздец просто какой не эстетичной — его раны воспалились, выглядели и пахли одинаково жутко, у меня все равно вставал член. Ни на кого я так не реагировал, ни на одного самого красивого мальчика, даже Тёма, которого захотел бы разложить самый отъявленный гомофоб, не вызывал и сотой части того дикого желания, того болезненного ощущения в груди, от которого кажется, что задохнешься или лопнешь; и непонятно мне было — что это? Хуй знает откуда взявшаяся гипертрофированная жалость, звериная похоть, чувство вины, очередная попытка получить власть над ним? Что? Что не давало мне просто положить на него болт и предоставить ему возможность вернуться к прежней жизни с искусственным счастьем? Кирилл ведь этого хотел, я видел периодически в его глазах дикую ненависть, я мешал ему, мешал воссоединиться с его богом, с его единственной любовью на сегодняшний момент — с героином.
Днями, в редкие часы когда он не спал и пытался со мной о чем-то поговорить, я молчал или посылал на хуй, чтобы он заткнулся, чтобы даже не пытался вытащить из меня причины происходящего.
Когда он спал, я наливал себе чего-нибудь крепкого, садился рядом и пил, перебирая его пряди, гладя по голове и плечам. Ненормально заострившиеся скулы Кирилла и темные тени под закрытыми глазами, пляшущие блики камина и алкоголь в моей крови превращали его лицо в жуткую маску и вызывали странные противоречивые желания — съебать из этого дома и никогда не возвращаться, или прижать Кирилла к себе и целовать до одурения запекшиеся губы, синие веки, бледные запавшие щеки с вылезшей колкой щетиной. Он сходил с ума от ломки, и я погружался в безумие вместе с ним, когда желание убить и прекратить обоюдную пытку сменялось жаждой тепла его тела.
А я не мог позволить себе отдаться сумасшествию, меня еще ждали три недопокойника, счет в банке и весь мир в кармане, с Кириллом или без него. Упорно держался за свою прагматичность и цинизм как за последний оплот помраченного сознания. Если ничего не изменится в ближайшие несколько дней…
Хлопнувшая наружная дверь прервала поток упаднических мыслей. Ха, а Кирилл-то тоже решил, что пора что-то менять. Вот долбоёб, поперся ночью, не зная даже направление, куда идти. Когда к нему вернется способность соображать? Это думал уже на бегу, у края леса мелькнула темная фигура, почти сливаясь с деревьями, но я успел её заметить. В лес его понесло… ну не мудак?
Страница 28 из 55
