Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10380
Было бы смешно, если бы не было так грустно; конечно, я нагнал его через несколько минут и схватил за плечо. Он попытался от меня отмахаться какими-то хаотичными движениями рук. Не в силах говорить от напрочь сбившегося дыхания, Кирилл выдавал только бессвязные хриплые звуки, в которых я, тем не менее, прекрасно улавливал смысл — он не хотел всего этого, не желал меняться, ждал только одного, когда я оставлю его в покое.
Он не хотел меня и ему моя забота в пизду не была нужна. От понимания этого глаза затянула какая-то красно-темная пелена, наверное, я никогда еще так никого не ненавидел, как его в этот момент.
Одним ударом сбил его с ног и навалился сверху:
— Что, сука, не хочешь становиться человеком, хочешь остаться тварью? Отлично, оставайся!
Кирилл ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, а мои руки уже стягивали с него джинсы. Что я там планировал? Не трахать его? Да с чего бы это, если на большее он не годился? Такая же тварь, такая же подстилка, как остальные, даже еще хуже, ведь когда-то он был другим. Когда-то был способен на поступок, сейчас лишь на трусливое бегство.
Не было смазки, не было с собой презервативов — плевать, уверен, меня бы не остановили никакие результаты анализов, я даже не вспомнил про них. В тот момент не задумывался ни о чем, хотел уничтожить его и ту часть в себе, что заставила с ним связаться. Расстегнув ширинку, достал хуй и плюнул себе на руку, чтобы хоть немного смочить перед тем как выебать слабо сопротивляющееся тело подо мной.
— Н-не, н-не… — да даже котенок бы мяукал громче!
— Молчи, сука, или я тебя здесь до смерти заебу, — поднял бедра, уткнув лицо Кирилла в какую-то кочку, одной рукой удерживая голову за волосы и вдавливая в мох и листья, почти мечтая, чтобы он задохнулся; другой — направил член между бледных, пытающихся сжаться, ягодиц, — хочешь стать для меня поуже, проблядь?
Пиздец каким он был узким и тугим, просто пиздец, хорошо, видать, отошел от предыдущих ёбарей. Чтобы удержаться и не стонать от удовольствия, я продолжал говорить и с каждым толчком сильнее вбивал его голову в землю:
— Нравится? Сколько раз тебя ебали за дозу? Много, могу поспорить, очень много, а скольких ты ебал? Никого? Когда-то ты был только сверху, да? — он замычал, выворачивая голову вбок, чтобы вдохнуть воздуха, и снова попытался вывернуться. — Только прошло это время, ты не сможешь никого трахать, будешь только раздвигать ноги, ты стал грязью, дешевой шлюхой, общей блядью…
Еще, еще быстрее, без какой-либо жалости, с такой силой, что шлепки тела о тело разносились по всему ебаному лесу, так грубо, что Кирилл уже даже дергаться не мог. Я почти упал ему на спину, но продолжал вбиваться с остервенелой яростью, только закусил губу и закрыл глаза, чтобы полностью раствориться в ощущениях: глубже, так глубоко, как возможно втиснуться в него, разорвать, разнести в клочья… Показать, как я его хочу, объяснить, что он делает со мной, что я готов сделать с ним… На что я готов ради него.
Блядь, как же хорошо-то…
— Если… ты… сможешь… если… ты… выдержишь… клянусь, я дам… тебе сверху…
Ну, не в любви же было признаваться после такой ебли. Как еще я мог выразить то, что сжигало меня изнутри? Чувство вины, ощущение его боли как своей, привязанность ненормальная, безумная нежность одновременно с такой же дикой злостью, надежда эта блядская на что-то светлое… Такой клубок, что хуй разберешься.
Кончив и рухнув на влажную лесную землю, я почти сразу же пожалел и о том, что сделал, и о том, что сказал в оргазменном затмении рассудка. Слабость свою к нему показал, зависимость от него. Но он ведь все равно забудет завтра обо всём, поэтому какая разница, что я сделал и пообещал?
Да и вообще, хватит с ним носиться, как курица с яйцом — хотел свалить, пусть валит.
Отдышавшись, застегнул штаны и сел, Кирилл лежал без движения словно труп, только бока вздымались; перевернув его на спину, подтянул и застегнул на нем джинсы, опустил задравшуюся футболку.
Блядь, я же его изнасиловал. Опять. Но, сука, какого хера он так действовал на меня?
Глядел на его лицо в наступающих рассветных сумерках и думал, что сказать. Извиниться? Не за что мне извиняться, сам довел. Пожалеть? Обойдется, нажалелся уже.
На щеках Кирилла обнаружились мелкие царапины и грязные разводы, в кожу лба впечаталась какая-то веточка. Я аккуратно убрал её пальцами. Ненависть и злость испарились, впрочем, как и дикое желание раствориться в нем без остатка, отдать себя целиком, любить и жить ради него… Осталось только разочарование, глубокое и безбрежное, как тот океан, к которому я обязательно когда-нибудь уеду из этого ебаного города.
Разочарование и тоска.
— Всё. Делай что хочешь, лимит моей благотворительности исчерпан, — поднялся и пошел обратно к светящимся окнам дома.
Вся наша жизнь так далеко.
Я… я не один,
Но без тебя просто никто.«(с)»
Стоило бы обвинить Беса в том, что он в очередной раз поимел меня.
Он не хотел меня и ему моя забота в пизду не была нужна. От понимания этого глаза затянула какая-то красно-темная пелена, наверное, я никогда еще так никого не ненавидел, как его в этот момент.
Одним ударом сбил его с ног и навалился сверху:
— Что, сука, не хочешь становиться человеком, хочешь остаться тварью? Отлично, оставайся!
Кирилл ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, а мои руки уже стягивали с него джинсы. Что я там планировал? Не трахать его? Да с чего бы это, если на большее он не годился? Такая же тварь, такая же подстилка, как остальные, даже еще хуже, ведь когда-то он был другим. Когда-то был способен на поступок, сейчас лишь на трусливое бегство.
Не было смазки, не было с собой презервативов — плевать, уверен, меня бы не остановили никакие результаты анализов, я даже не вспомнил про них. В тот момент не задумывался ни о чем, хотел уничтожить его и ту часть в себе, что заставила с ним связаться. Расстегнув ширинку, достал хуй и плюнул себе на руку, чтобы хоть немного смочить перед тем как выебать слабо сопротивляющееся тело подо мной.
— Н-не, н-не… — да даже котенок бы мяукал громче!
— Молчи, сука, или я тебя здесь до смерти заебу, — поднял бедра, уткнув лицо Кирилла в какую-то кочку, одной рукой удерживая голову за волосы и вдавливая в мох и листья, почти мечтая, чтобы он задохнулся; другой — направил член между бледных, пытающихся сжаться, ягодиц, — хочешь стать для меня поуже, проблядь?
Пиздец каким он был узким и тугим, просто пиздец, хорошо, видать, отошел от предыдущих ёбарей. Чтобы удержаться и не стонать от удовольствия, я продолжал говорить и с каждым толчком сильнее вбивал его голову в землю:
— Нравится? Сколько раз тебя ебали за дозу? Много, могу поспорить, очень много, а скольких ты ебал? Никого? Когда-то ты был только сверху, да? — он замычал, выворачивая голову вбок, чтобы вдохнуть воздуха, и снова попытался вывернуться. — Только прошло это время, ты не сможешь никого трахать, будешь только раздвигать ноги, ты стал грязью, дешевой шлюхой, общей блядью…
Еще, еще быстрее, без какой-либо жалости, с такой силой, что шлепки тела о тело разносились по всему ебаному лесу, так грубо, что Кирилл уже даже дергаться не мог. Я почти упал ему на спину, но продолжал вбиваться с остервенелой яростью, только закусил губу и закрыл глаза, чтобы полностью раствориться в ощущениях: глубже, так глубоко, как возможно втиснуться в него, разорвать, разнести в клочья… Показать, как я его хочу, объяснить, что он делает со мной, что я готов сделать с ним… На что я готов ради него.
Блядь, как же хорошо-то…
— Если… ты… сможешь… если… ты… выдержишь… клянусь, я дам… тебе сверху…
Ну, не в любви же было признаваться после такой ебли. Как еще я мог выразить то, что сжигало меня изнутри? Чувство вины, ощущение его боли как своей, привязанность ненормальная, безумная нежность одновременно с такой же дикой злостью, надежда эта блядская на что-то светлое… Такой клубок, что хуй разберешься.
Кончив и рухнув на влажную лесную землю, я почти сразу же пожалел и о том, что сделал, и о том, что сказал в оргазменном затмении рассудка. Слабость свою к нему показал, зависимость от него. Но он ведь все равно забудет завтра обо всём, поэтому какая разница, что я сделал и пообещал?
Да и вообще, хватит с ним носиться, как курица с яйцом — хотел свалить, пусть валит.
Отдышавшись, застегнул штаны и сел, Кирилл лежал без движения словно труп, только бока вздымались; перевернув его на спину, подтянул и застегнул на нем джинсы, опустил задравшуюся футболку.
Блядь, я же его изнасиловал. Опять. Но, сука, какого хера он так действовал на меня?
Глядел на его лицо в наступающих рассветных сумерках и думал, что сказать. Извиниться? Не за что мне извиняться, сам довел. Пожалеть? Обойдется, нажалелся уже.
На щеках Кирилла обнаружились мелкие царапины и грязные разводы, в кожу лба впечаталась какая-то веточка. Я аккуратно убрал её пальцами. Ненависть и злость испарились, впрочем, как и дикое желание раствориться в нем без остатка, отдать себя целиком, любить и жить ради него… Осталось только разочарование, глубокое и безбрежное, как тот океан, к которому я обязательно когда-нибудь уеду из этого ебаного города.
Разочарование и тоска.
— Всё. Делай что хочешь, лимит моей благотворительности исчерпан, — поднялся и пошел обратно к светящимся окнам дома.
Глава 14
«Всё, кроме любви,»Вся наша жизнь так далеко.
Я… я не один,
Но без тебя просто никто.«(с)»
Стоило бы обвинить Беса в том, что он в очередной раз поимел меня.
Страница 29 из 55
