Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10381
Стоило бы выплеснуть ещё с три десятка самых поганых слов на него, но мой словарный запас иссяк. В те минуты, когда он трахал меня, я был способен лишь на слабое блеяние с привкусом земли и влажной хвои.
Стоило бы сказать, что мне это в наказание было — за ненависть к себе, к людям, к миру в целом, за все мои грехи, которых накопился вагон. За дерзость и проклятия, которые я посылал на его голову с того момента, как узнал его — ведь раньше бы он такого… не простил.
Стоило бы, да.
Но сквозь боль и выступившие слезы от нехватки воздуха, сквозь муки совести и ярость ненависти, с тем отвратительным ощущением потери гордости я должен признать, что это было охуенно.
Костя охуенно трахал и дикими животными движениями, вколачиванием своего члена выбивал все мысли. Оставались только ощущения, и, вкупе с болью, они были невероятными. Потемнело в глазах, пульс участился настолько, что я подумал: сердечко моё вот-вот встанет. Но оно продолжало биться. Тело моё продолжало ломать даже когда я подумал, что, вероятно, смогу кончить.
Как же…
Я словно в пыточной камере находился: меня скручивали в морской узел и при этом ебали. Главное, чтобы это не стало тенденцией. Впрочем, почему я вдруг решил задуматься о будущем? Почему?
Подо мной шуршала хвоя, в небе кричали какие-то дикие птицы — слух мой будто обострился, и до тошноты, до звона. А я размышлял над своим вопросом. Почему он хотел помочь мне? Он, безнравственный эгоистичный ублюдок, не знающий, что такое верность, уважение и… любовь.
И хотел ли помочь, может, просто использовал в своих целях? Но…
Нет.
Нет-нет, так всё просто не могло быть, и для того, чтобы потрахаться, Костя мог найти кого-нибудь и посолиднее — не нарика, пусть и с небольшим, но стажем. Не того, кто мог напомнить ему о прошлом…
Как мы бежали сквозь непроходимые, блядь, дебри, сматываясь от властей, как я ревел о тёмкиной смерти. Я рыдал, орал и пытался подраться с Костей, нажравшись дешёвого бухла из супермаркета. Как я пытался убить его…
Разве этого не было достаточно для того, чтобы грохнуть меня, прежде подарив нехилый кайф введённой иглой в вену?
Он должен был убить меня. Он должен был ненавидеть — как и я его.
Но почему-то хотел помочь, вытащить из этого дерьма.
Бес не говорил всего, игнорировал не понравившиеся ему вопросы, но я читал всё по его лицу. Я дышал его невысказанными эмоциями, его сомнениями, страхами, а они у него были, я знал…
Сколько это продолжалось — пять или десять минут? Или больше?
Время для меня тянулось медленно, и за эти минуты блядски шикарнейших болевых ощущений я пережил свою жизнь заново — по второму кругу прошёлся: вспомнил охранников в городе Надежд, нагибавших меня с периодичной точностью, вспомнил маму, на могиле у которой был только в день её похорон. Тёмку вспомнил и его мать — с ней я виделся на кладбище, в тот самый день, когда впервые решил принять героин. Я шёл туда с одной лишь целью — вымолить прощение и проститься навсегда с воспоминаниями о нём, с его образом, с его фоткой, покосившейся на памятнике от сильного ветра.
Я вспоминал свою жизнь, никчёмную, унылую, и Беса, принёсшего в неё новое, невообразимое — то, к чему я не был готов. Я и сейчас готов не был…
В себе его сперму почувствовал остро, стало горячо и… нежно. И обжимания эти сильные, вдавливания меня в землю — во всём я ощущал странную, исступлённую радость, и удостоверился в ней, когда Бес, дыша мне в затылок, сказал, что позволит…
Что?
Что-что-что?
Ты не мог бы повторить?
На секунду я замер, прислушиваясь к его дыханию, и невольно улыбнулся. Рот сам растянулся в улыбке, гадкой и похотливой, но улыбка быстро потухла, и опять накатило волной мыслей.
О, конечно, я понимал это чувство: когда тебе хорошо, не отдаёшь себе отчёт в сказанном. Так, трахая кого-нибудь, можно и в любви признаться. Так и Костя — задницу мне свою предложил, что не могло не заинтересовать. И опять же за то, что я… выкарабкаюсь.
Почему?
И какой нахуй лимит? Он же не рассчитывал уйти вот так на самом деле? Я-то точно не хотел оставаться. Голос героина притих, Костя заставил его заткнуться, но…
Куда это он после всего собрался?
— Подожди…
— Почему? Зачем? — прохрипел я свой вопрос в третий раз. Если сейчас не ответит, значит, ждать ответа бесполезно будет.
Костя не стал спрашивать, чего я добиваюсь, не стал вновь игнорировать вопрос. Он посмотрел на меня внимательно, изучающе, иронично улыбнулся и сказал:
— Может, во мне тлеет мечта о том, чтобы в рай попасть, — улыбка пропала, — заебал ходить из угла в угол! Прижми жопу!
— Мне холодно, — ответил я на автомате, размышляя над его ответом.
Искупить свою вину хотел таким образом? Перед кем только? Перед собой, мной, Тёмкой? Ну не думал же он о рае в конце-то концов! О чём вообще он думал?
Стоило бы сказать, что мне это в наказание было — за ненависть к себе, к людям, к миру в целом, за все мои грехи, которых накопился вагон. За дерзость и проклятия, которые я посылал на его голову с того момента, как узнал его — ведь раньше бы он такого… не простил.
Стоило бы, да.
Но сквозь боль и выступившие слезы от нехватки воздуха, сквозь муки совести и ярость ненависти, с тем отвратительным ощущением потери гордости я должен признать, что это было охуенно.
Костя охуенно трахал и дикими животными движениями, вколачиванием своего члена выбивал все мысли. Оставались только ощущения, и, вкупе с болью, они были невероятными. Потемнело в глазах, пульс участился настолько, что я подумал: сердечко моё вот-вот встанет. Но оно продолжало биться. Тело моё продолжало ломать даже когда я подумал, что, вероятно, смогу кончить.
Как же…
Я словно в пыточной камере находился: меня скручивали в морской узел и при этом ебали. Главное, чтобы это не стало тенденцией. Впрочем, почему я вдруг решил задуматься о будущем? Почему?
Подо мной шуршала хвоя, в небе кричали какие-то дикие птицы — слух мой будто обострился, и до тошноты, до звона. А я размышлял над своим вопросом. Почему он хотел помочь мне? Он, безнравственный эгоистичный ублюдок, не знающий, что такое верность, уважение и… любовь.
И хотел ли помочь, может, просто использовал в своих целях? Но…
Нет.
Нет-нет, так всё просто не могло быть, и для того, чтобы потрахаться, Костя мог найти кого-нибудь и посолиднее — не нарика, пусть и с небольшим, но стажем. Не того, кто мог напомнить ему о прошлом…
Как мы бежали сквозь непроходимые, блядь, дебри, сматываясь от властей, как я ревел о тёмкиной смерти. Я рыдал, орал и пытался подраться с Костей, нажравшись дешёвого бухла из супермаркета. Как я пытался убить его…
Разве этого не было достаточно для того, чтобы грохнуть меня, прежде подарив нехилый кайф введённой иглой в вену?
Он должен был убить меня. Он должен был ненавидеть — как и я его.
Но почему-то хотел помочь, вытащить из этого дерьма.
Бес не говорил всего, игнорировал не понравившиеся ему вопросы, но я читал всё по его лицу. Я дышал его невысказанными эмоциями, его сомнениями, страхами, а они у него были, я знал…
Сколько это продолжалось — пять или десять минут? Или больше?
Время для меня тянулось медленно, и за эти минуты блядски шикарнейших болевых ощущений я пережил свою жизнь заново — по второму кругу прошёлся: вспомнил охранников в городе Надежд, нагибавших меня с периодичной точностью, вспомнил маму, на могиле у которой был только в день её похорон. Тёмку вспомнил и его мать — с ней я виделся на кладбище, в тот самый день, когда впервые решил принять героин. Я шёл туда с одной лишь целью — вымолить прощение и проститься навсегда с воспоминаниями о нём, с его образом, с его фоткой, покосившейся на памятнике от сильного ветра.
Я вспоминал свою жизнь, никчёмную, унылую, и Беса, принёсшего в неё новое, невообразимое — то, к чему я не был готов. Я и сейчас готов не был…
В себе его сперму почувствовал остро, стало горячо и… нежно. И обжимания эти сильные, вдавливания меня в землю — во всём я ощущал странную, исступлённую радость, и удостоверился в ней, когда Бес, дыша мне в затылок, сказал, что позволит…
Что?
Что-что-что?
Ты не мог бы повторить?
На секунду я замер, прислушиваясь к его дыханию, и невольно улыбнулся. Рот сам растянулся в улыбке, гадкой и похотливой, но улыбка быстро потухла, и опять накатило волной мыслей.
О, конечно, я понимал это чувство: когда тебе хорошо, не отдаёшь себе отчёт в сказанном. Так, трахая кого-нибудь, можно и в любви признаться. Так и Костя — задницу мне свою предложил, что не могло не заинтересовать. И опять же за то, что я… выкарабкаюсь.
Почему?
И какой нахуй лимит? Он же не рассчитывал уйти вот так на самом деле? Я-то точно не хотел оставаться. Голос героина притих, Костя заставил его заткнуться, но…
Куда это он после всего собрался?
— Подожди…
— Почему? Зачем? — прохрипел я свой вопрос в третий раз. Если сейчас не ответит, значит, ждать ответа бесполезно будет.
Костя не стал спрашивать, чего я добиваюсь, не стал вновь игнорировать вопрос. Он посмотрел на меня внимательно, изучающе, иронично улыбнулся и сказал:
— Может, во мне тлеет мечта о том, чтобы в рай попасть, — улыбка пропала, — заебал ходить из угла в угол! Прижми жопу!
— Мне холодно, — ответил я на автомате, размышляя над его ответом.
Искупить свою вину хотел таким образом? Перед кем только? Перед собой, мной, Тёмкой? Ну не думал же он о рае в конце-то концов! О чём вообще он думал?
Страница 30 из 55
