Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10386
Ну, я ведь тоже живой человек, сорвался, конечно. Знал, что не надо его слушать, знал, что осталось терпеть совсем немного, что это не он говорит, а его ломка в нём идет на последний рубеж, но эгоистичное желание Кирилла во всём выставить виноватым только меня, так взбесило… Что я не выдержал.
— Твой любимый Тёма тряпкой был и шлюхой — кто посильнее, под того и прогибался! — это действительно было так, я не пиздел, говорил правду, хоть и жестокую.
— Н-не смей, сволочь, н-не смей, — Кирилл аж заикаться стал от негодования, ну а чё, признать-то слабо оказалось.
— Да прекрати ты за детские воспоминания держаться! Он всегда был как прицепной вагон — к какому локомотиву прицепили, туда и катился. Когда я его забрал, он бы через месяц уже сам всех приказывал пиздить! Очнись, сука! Не было той любви, за которую ты держишься, как слепой за поводыря!
Зачем я говорил непонятно, с кем спорил? Сам с собой, наверное. За три года, что прошли со времени такой глупой и страшной в своей обыденности гибели Тёмы, я часто о нём думал, вспоминал поступки, слова.
Анализировал свои и его чувства. Если бы не Кирилл, он не продержался бы тогда в лагере и недели, сломался бы, но десять лет назад я этого не понимал.
Только, после их побега, когда снова нашел и забрал «своего личного блондина» — повзрослевшего, сформированного как личность, я стал замечать, что за красивой мордашкой нет ничего, кроме желания найти сильное плечо. Нет, это не преступление, конечно, но сам он не был ни стоиком, ни бойцом — как виноградная лоза, которой необходима опора, чтобы жить. Как вода, которая принимает форму сосуда, в которую её льют, так и Артем был ведомым, зависимым и не таким уж и хорошим, каким выглядел в глазах Кирилла. А тот всё не мог сбросить розовые очки первой влюбленности. И меня это… злило.
Заставляло ревновать? Да!
Да, блядь, я ревновал! К мертвому, к тому, кто всегда будет лучше живого, только потому, что уже не изменит впечатления о себе.
Мне надо было на воздух. Срочно. Просто пиздец какая необходимость возникла глотнуть свежести, я задыхался здесь, в этом ебаном доме, пропахшем лекарствами, кислым потом и блевотиной.
Но и бросить Кирилла в таком состоянии не мог, он бы выкинул очередную глупость — либо снова поперся непонятно куда, либо таблеток наглотался, либо что еще похуже его мозг в бреду бы выкинул. Я связал ему руки, вытянув их за голову, и обмотал другой конец веревки вокруг ножек дивана, то же самое сделал и с ногами.
— Мудак ты, просто ёбнутый мудак! — прокомментировал мои действия Кирилл, бесполезно дергаясь — я привязал на совесть, сам он в жизни не освободится. — Нахуя? Нахуя ты меня держишь?
Я наклонился к нему и погладил по щеке:
— Давно хотел собаку завести.
Вышел, не оглядываясь, и поехал в город. Мне надо было прийти в себя.
возненавидишь себя, вспоминая приходы,
Ты поймешь, что дороже ты уже не заплатишь,
если ценой за них стала — свобода! (с)
Когда-нибудь я стану просыпаться, как все нормальные люди? То на койке в камере, то с похмелья, то…
Что?
Даже рот открыл — настолько охуел. Вокруг — поля, лесная полоса вдалеке тёмной кромкой и дорога рядом. Я — на обочине, в канаве: ноги завалены какими-то сучьями, вся одежда в пыли и грязи. И Беса нет. Нет его… Он уехал? Он бросил меня здесь, одного, припрятал до лучших времён, накрыв колючим ветвистым одеялом!
— Сука-а-а! — закричал со всей дури, но дорога в обе стороны была пуста, никто меня не слышал.
— Тише-тш-ш-ш…
Бес появился со спины, и вокруг резко потемнело, будто выключили свет.
Да, в соседней от его спальни комнате в лагере света и правда не было — только глаза наши блестели в темноте. Пахло спиртным и было душно. Бес, толкнув к кровати, поставил на колени и стянул с меня штаны. Он вылизывал меня, а после мы, как обезумевшие кролики, трахались. Ритм наш плавно замедлялся, и это уже не был обычный животный трах. Бес стал нежным, ласковым — он любил меня. Или как будто любил, и на самом деле ему было просто очень хорошо…
Я проснулся.
Открывать глаза страшно было, мелькали мысли, что я вернулся в прошлое, чтобы заново прожить его и прочувствовать каждую деталь на своей шкуре — для профилактики.
Мне повезло: очередной флэшбек. Галлюцинация, которая закончилась настоящим костиным хохотом. Он ржал, согнувшись пополам посреди комнаты, и мгновенно заразил своим смехом меня. Над чем мы смеялись, было не важно, главное, что я видел его другим. Видел себя другим, другой была ситуация и мир вокруг нас, только наш — созданный нами, придуманный и… вылепленный, но уже не из пластилина.
Пропало желание ругаться и вспоминать старые обиды, и я надеялся, так теперь будет всегда — сейчас, завтра. Мы не будем думать, размышлять о насущном, будем просто любить, наслаждаться каждой секундой. Каким же я, наверное, стал слюнявым романтиком, но было так плевать. Я хотел тепла, хотел, чтобы Костя согрел меня и никогда-никогда не отпускал.
— Твой любимый Тёма тряпкой был и шлюхой — кто посильнее, под того и прогибался! — это действительно было так, я не пиздел, говорил правду, хоть и жестокую.
— Н-не смей, сволочь, н-не смей, — Кирилл аж заикаться стал от негодования, ну а чё, признать-то слабо оказалось.
— Да прекрати ты за детские воспоминания держаться! Он всегда был как прицепной вагон — к какому локомотиву прицепили, туда и катился. Когда я его забрал, он бы через месяц уже сам всех приказывал пиздить! Очнись, сука! Не было той любви, за которую ты держишься, как слепой за поводыря!
Зачем я говорил непонятно, с кем спорил? Сам с собой, наверное. За три года, что прошли со времени такой глупой и страшной в своей обыденности гибели Тёмы, я часто о нём думал, вспоминал поступки, слова.
Анализировал свои и его чувства. Если бы не Кирилл, он не продержался бы тогда в лагере и недели, сломался бы, но десять лет назад я этого не понимал.
Только, после их побега, когда снова нашел и забрал «своего личного блондина» — повзрослевшего, сформированного как личность, я стал замечать, что за красивой мордашкой нет ничего, кроме желания найти сильное плечо. Нет, это не преступление, конечно, но сам он не был ни стоиком, ни бойцом — как виноградная лоза, которой необходима опора, чтобы жить. Как вода, которая принимает форму сосуда, в которую её льют, так и Артем был ведомым, зависимым и не таким уж и хорошим, каким выглядел в глазах Кирилла. А тот всё не мог сбросить розовые очки первой влюбленности. И меня это… злило.
Заставляло ревновать? Да!
Да, блядь, я ревновал! К мертвому, к тому, кто всегда будет лучше живого, только потому, что уже не изменит впечатления о себе.
Мне надо было на воздух. Срочно. Просто пиздец какая необходимость возникла глотнуть свежести, я задыхался здесь, в этом ебаном доме, пропахшем лекарствами, кислым потом и блевотиной.
Но и бросить Кирилла в таком состоянии не мог, он бы выкинул очередную глупость — либо снова поперся непонятно куда, либо таблеток наглотался, либо что еще похуже его мозг в бреду бы выкинул. Я связал ему руки, вытянув их за голову, и обмотал другой конец веревки вокруг ножек дивана, то же самое сделал и с ногами.
— Мудак ты, просто ёбнутый мудак! — прокомментировал мои действия Кирилл, бесполезно дергаясь — я привязал на совесть, сам он в жизни не освободится. — Нахуя? Нахуя ты меня держишь?
Я наклонился к нему и погладил по щеке:
— Давно хотел собаку завести.
Вышел, не оглядываясь, и поехал в город. Мне надо было прийти в себя.
Глава 16
«И когда ты узнаешь это — тихо заплачешь,»возненавидишь себя, вспоминая приходы,
Ты поймешь, что дороже ты уже не заплатишь,
если ценой за них стала — свобода! (с)
Когда-нибудь я стану просыпаться, как все нормальные люди? То на койке в камере, то с похмелья, то…
Что?
Даже рот открыл — настолько охуел. Вокруг — поля, лесная полоса вдалеке тёмной кромкой и дорога рядом. Я — на обочине, в канаве: ноги завалены какими-то сучьями, вся одежда в пыли и грязи. И Беса нет. Нет его… Он уехал? Он бросил меня здесь, одного, припрятал до лучших времён, накрыв колючим ветвистым одеялом!
— Сука-а-а! — закричал со всей дури, но дорога в обе стороны была пуста, никто меня не слышал.
— Тише-тш-ш-ш…
Бес появился со спины, и вокруг резко потемнело, будто выключили свет.
Да, в соседней от его спальни комнате в лагере света и правда не было — только глаза наши блестели в темноте. Пахло спиртным и было душно. Бес, толкнув к кровати, поставил на колени и стянул с меня штаны. Он вылизывал меня, а после мы, как обезумевшие кролики, трахались. Ритм наш плавно замедлялся, и это уже не был обычный животный трах. Бес стал нежным, ласковым — он любил меня. Или как будто любил, и на самом деле ему было просто очень хорошо…
Я проснулся.
Открывать глаза страшно было, мелькали мысли, что я вернулся в прошлое, чтобы заново прожить его и прочувствовать каждую деталь на своей шкуре — для профилактики.
Мне повезло: очередной флэшбек. Галлюцинация, которая закончилась настоящим костиным хохотом. Он ржал, согнувшись пополам посреди комнаты, и мгновенно заразил своим смехом меня. Над чем мы смеялись, было не важно, главное, что я видел его другим. Видел себя другим, другой была ситуация и мир вокруг нас, только наш — созданный нами, придуманный и… вылепленный, но уже не из пластилина.
Пропало желание ругаться и вспоминать старые обиды, и я надеялся, так теперь будет всегда — сейчас, завтра. Мы не будем думать, размышлять о насущном, будем просто любить, наслаждаться каждой секундой. Каким же я, наверное, стал слюнявым романтиком, но было так плевать. Я хотел тепла, хотел, чтобы Костя согрел меня и никогда-никогда не отпускал.
Страница 35 из 55
