Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10385
— Костик, не преувеличивай, ты — стрелок вольный, я тебе доверяю. Почти как сыну, — заржал, гнида, намекая на то, к чему привело доверие отца. — Никто тебя не пасет, но сам понимаешь, на въезде в поселок охрана не зря сидит, а про нарика твоего я ещё из клиники узнал, что в вип палате вместо уважаемого Константина Владимировича какой-то чмошник отлеживался. Кстати, мой тебе совет — избавляйся от него в темпе, он тебя тормозит, мне это очень не нравится. — Я сжал зубы, чтобы не рявкнуть, что сам он чмошник, а не Кирилл, и проглотил пожелание засунуть своё «не нравится» куда поглубже, просто молча ждал, когда закончится пиздёж. — Так давай, колись, как удалось инфаркт Бобру обеспечить? Поэтому в клинике тусил?
Вот это уже по делу прозвучало. Бобруйский Анатолий Викторович — один из списка… Видно, кто-то там наверху решил мне помочь. Нехуево так помочь.
— Гена, мои методы — мои методы.
— Не хочешь мастерством поделиться? Жмот, — снова довольно заквохтал, видимо, этот покойничек ему реально поперек горла стоял. — Сколько еще осталось?
— Сколько надо, — нажал отбой и только потом захохотал, будя гоготом Кирилла. Он недоуменно высунулся из-под одеяла и уставился на меня голого, стоявшего посередине комнаты и почти рыдающего от смеха.
— Что-то случилось? — Судя по глазам, он снова вернулся в период просветления, все-таки за последнюю неделю большая часть времени проводилась в адеквате. Почти.
— Случилось. И, если есть Бог на небе, то он за нас, Кирюха, за нас!
Прыгнул к нему на кровать под одеяла и сделал то, что давно хотел — стал целовать, засасывая язык, щупая и сминая худые горяченные бока. Первые пару секунд Кирилл замер, а потом стал прижиматься в ответ, перехватывая инициативу, заграбастывая мои губы и язык жадным ртом.
Если бы на нас сейчас взглянул какой-нибудь ребенок, он бы наверняка подумал, что «дяденьки настолько голодные, что едят друг друга»; от этой глупой мысли меня вновь сотряс хохот, такой, что пришлось даже разорвать поцелуй, чтобы продышаться и унять внезапно нахлынувшую эйфорию.
Кирилл взглянул на меня, задыхающегося, трясущегося в припадке буйного веселья и тоже рассмеялся, зараженный моим настроем:
— Я никогда не видел, чтобы ты смеялся, — проговорил он, когда мы закончили ржач.
— А я никогда так и не смеялся, — ответил, смотря в его глаза, на которых даже выступили слезы от смеха, лизнул его ресницы раз, другой, вылизал просто его глаза, не в силах оторваться, прижимая к себе всё сильнее. — Всё будет хорошо, я знаю, нам повезет.
Опять без смазки, опять без презервативов, но отпустить его хоть на мгновение было невозможно; да и он был влажный, пропотевший под двумя одеялами, так что я просто закинул одну его ногу себе на бедро и толкнулся в горячую впадину.
— Костя, ты без… не надо, мало ли я…
— Ты за меня боишься что ли? — приподнял лицо Кирилла за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, вылизанные ресницы слиплись, придавая взгляду какую-то охуенную доверчивость и нежность, аж в груди защемило от этой картины. — Поздно уже бояться, мы теперь с тобой одной крови, — он улыбнулся моей шутке и тут же поморщился от боли, когда мой член проник внутрь. — Поздно уже, слышишь?
— М-м, да-а, ты меня не отпустишь? — в ответ я только сильнее насадил его на себя, — не отпускай меня больше…
— Не отпущу…
Но через несколько дней качели вновь пошли назад, возвращая Кирилла в состояние брошенной на берег медузы, тающей под палящим солнцем. Смотреть было на него и жалко, и противно, и как-то мучительно что ли, словно меня самого вместе с ним корежило и перекручивало, как в мясорубке. Я только надеялся, что это последний откат, ведь по всем срокам должно было отпустить. А пока Кирилл метался на диване, скидывая подушки, избавляясь от одеял в изнеможении от жары, и тут же сворачивался клубком, сотрясаемый дрожью от внутреннего холода.
И снова в его лице проступило выражение тупой злобы, он смотрел на меня с дикой ненавистью, когда я укрывал его одеялом вновь и вновь, отталкивал мою руку с кружкой воды, и шипел ругательства сквозь зубы. Но я держался. Держался до тех пор, пока его не прорвало потоком гнусных оскорблений, выплеснувшихся, словно гной из нарыва.
— Сс-сука! Почему не ты сдох тогда! Почему не ты?! Как же ты меня заебал! Всю жизнь, ты испортил мне всю жизнь! Я мог быть счастлив с Тёмкой, а ты… ты разрушил всё, растоптал, бля-а-адь, как же я тебя ненавижу-у, — он зашелся в беззвучных рыданиях, затрясся еще больше, поперхнулся, чуть не сблевал, да только нечем ему было блевать, с утра так ничего и не съел; сплюнул только на пол желчью и свесил голову к полу. — Я хочу умереть, зачем ты издеваешься, тварь? Я хочу к Тёме, я люблю его… а тебя я ненавижу, всегда ненавидел, презирал тебя и ненавидел…
Вот это уже по делу прозвучало. Бобруйский Анатолий Викторович — один из списка… Видно, кто-то там наверху решил мне помочь. Нехуево так помочь.
— Гена, мои методы — мои методы.
— Не хочешь мастерством поделиться? Жмот, — снова довольно заквохтал, видимо, этот покойничек ему реально поперек горла стоял. — Сколько еще осталось?
— Сколько надо, — нажал отбой и только потом захохотал, будя гоготом Кирилла. Он недоуменно высунулся из-под одеяла и уставился на меня голого, стоявшего посередине комнаты и почти рыдающего от смеха.
— Что-то случилось? — Судя по глазам, он снова вернулся в период просветления, все-таки за последнюю неделю большая часть времени проводилась в адеквате. Почти.
— Случилось. И, если есть Бог на небе, то он за нас, Кирюха, за нас!
Прыгнул к нему на кровать под одеяла и сделал то, что давно хотел — стал целовать, засасывая язык, щупая и сминая худые горяченные бока. Первые пару секунд Кирилл замер, а потом стал прижиматься в ответ, перехватывая инициативу, заграбастывая мои губы и язык жадным ртом.
Если бы на нас сейчас взглянул какой-нибудь ребенок, он бы наверняка подумал, что «дяденьки настолько голодные, что едят друг друга»; от этой глупой мысли меня вновь сотряс хохот, такой, что пришлось даже разорвать поцелуй, чтобы продышаться и унять внезапно нахлынувшую эйфорию.
Кирилл взглянул на меня, задыхающегося, трясущегося в припадке буйного веселья и тоже рассмеялся, зараженный моим настроем:
— Я никогда не видел, чтобы ты смеялся, — проговорил он, когда мы закончили ржач.
— А я никогда так и не смеялся, — ответил, смотря в его глаза, на которых даже выступили слезы от смеха, лизнул его ресницы раз, другой, вылизал просто его глаза, не в силах оторваться, прижимая к себе всё сильнее. — Всё будет хорошо, я знаю, нам повезет.
Опять без смазки, опять без презервативов, но отпустить его хоть на мгновение было невозможно; да и он был влажный, пропотевший под двумя одеялами, так что я просто закинул одну его ногу себе на бедро и толкнулся в горячую впадину.
— Костя, ты без… не надо, мало ли я…
— Ты за меня боишься что ли? — приподнял лицо Кирилла за подбородок, вынуждая смотреть в глаза, вылизанные ресницы слиплись, придавая взгляду какую-то охуенную доверчивость и нежность, аж в груди защемило от этой картины. — Поздно уже бояться, мы теперь с тобой одной крови, — он улыбнулся моей шутке и тут же поморщился от боли, когда мой член проник внутрь. — Поздно уже, слышишь?
— М-м, да-а, ты меня не отпустишь? — в ответ я только сильнее насадил его на себя, — не отпускай меня больше…
— Не отпущу…
Но через несколько дней качели вновь пошли назад, возвращая Кирилла в состояние брошенной на берег медузы, тающей под палящим солнцем. Смотреть было на него и жалко, и противно, и как-то мучительно что ли, словно меня самого вместе с ним корежило и перекручивало, как в мясорубке. Я только надеялся, что это последний откат, ведь по всем срокам должно было отпустить. А пока Кирилл метался на диване, скидывая подушки, избавляясь от одеял в изнеможении от жары, и тут же сворачивался клубком, сотрясаемый дрожью от внутреннего холода.
И снова в его лице проступило выражение тупой злобы, он смотрел на меня с дикой ненавистью, когда я укрывал его одеялом вновь и вновь, отталкивал мою руку с кружкой воды, и шипел ругательства сквозь зубы. Но я держался. Держался до тех пор, пока его не прорвало потоком гнусных оскорблений, выплеснувшихся, словно гной из нарыва.
— Сс-сука! Почему не ты сдох тогда! Почему не ты?! Как же ты меня заебал! Всю жизнь, ты испортил мне всю жизнь! Я мог быть счастлив с Тёмкой, а ты… ты разрушил всё, растоптал, бля-а-адь, как же я тебя ненавижу-у, — он зашелся в беззвучных рыданиях, затрясся еще больше, поперхнулся, чуть не сблевал, да только нечем ему было блевать, с утра так ничего и не съел; сплюнул только на пол желчью и свесил голову к полу. — Я хочу умереть, зачем ты издеваешься, тварь? Я хочу к Тёме, я люблю его… а тебя я ненавижу, всегда ненавидел, презирал тебя и ненавидел…
Страница 34 из 55
