Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10387
Он ворвался в мою жизнь холодными ветром, ураганом, без которого теперь трудно было дышать. Да, рядом с ним мне было тяжело, невыносимо, и он же давал сил, пробуждая воспоминания и тут же их гася своей внутренней силой.
Объятия его были нежными, как в моём сне; он не был груб, нетерпелив, и ласками своими доводил до безумства. Я хотел всего и сразу — кричать, рыдать, смеяться и, кончая, повторять всё вновь.
Бес прилип к моему телу, к губам, что перехватило дыхание; член его упёрся мне в ягодицы, и во второй раз ко мне пришло понимание того, что я могу заразить его. В первый я об этом сказать не смог физически, а сейчас — обязан был. Сколько хуёв в моей жопе побывало за последнее время, сколько доз себе вколол шприцом с грязной иглой — не сосчитать.
Я двинулся чуть вверх, но Бес — сильный, прижал меня к изголовью кровати и сказал, что поздно уже переживать. Уже поздно…
Я как молотком по голове получил, и от того все чувства обострились до предела. Не понимал я, как можно было вот так просто реагировать на вероятность заражением ВИЧ. Или не хотел понимать — не видел дальше своего носа, всё время о себе любимом думал. И Костя — он тоже — думал обо мне, заботился, выхаживал, кормил. Не для себя это делал — для нас.
— Не отпускай меня… не отпускай больше…
— Не отпущу!
Я не запомнил тот момент, когда снова решил спустить на него собак: обиды, скопившиеся за несколько лет, полились, как говно. Я орал, словно ебанутый, и во всем обвинял ходящего из угла в угол Беса. Оскорблений не жалел, и в каждом мерзком воспоминании я припас для него местечко. Как на плахе, блядь — даже слова не давал ему вставить. Всех вспомнил и Артёма, о чем почти сразу пожалел.
Всё, что Бес говорил про него, я и так знал. Я знал! Но как в эту секунду было гадостно признавать его правоту. Было обидно и больно до слёз, до тяжести в груди, и, не выдержав, я в очередной раз послал его на хуй, а после забрался под одеяло. Опять накатывал озноб, начали болеть зубы, голова, всё тело, и где-то в моём затуманенном разуме скользнула мысль о героине. Под ним такого не было, и даже сейчас он телепортировал мысль о шикарнейшем кайфе. Он звал меня и обижался на то, что я так быстро променял его на…
На что?
На хуй? Хм.
На свободу, на надежду, на силу — сжигающую все препятствия, испепеляющую негатив и предрассудки. На Беса, потерявшего себя, но сумевшего найти соломинку для того, чтобы выжить, чтобы жить и, может, любить…
— А вот это ты очень зря! — заорал я, хотя был уже относительно спокоен. — Сука, я припомню тебе!
Дёргаться было бесполезно: Бес накрутил таких узлов, что даже бывалый моряк не сразу бы сообразил, что это такое. Я был привязан к кровати, и движениями, попытками освободиться только натирал лодыжки и запястья.
Внизу хлопнула дверь, и вскоре я услышал, как от дома отъезжает машина. Он свалил, опять. Понятно было, что вернётся, но куковать в таком положении мне мало хотелось.
Зато в течение следующих часов, спокойных, тихих часов, я смог рассмотреть комнату, в которой находился несколько суток, и, задрав голову — свои руки. Внутренние стороны локтей были чистыми, светлыми, без единого синяка и намёка на то, что когда-то здесь жила игла.
— Наконец-то! — выдохнул, услышав шевеление за дверью.
Сколько времени прошло? Сперва за окном было светло, теперь я даже деревьев не различал, и в комнате — хоть глаз выколи. К темноте я, конечно, привык, да и к жажде уже почти тоже, однако это не означало того, что сейчас я с радостью был готов раздвинуть булки для этого гада.
— Сколько ты там топтаться будешь? — спросил громко, он меня точно слышал, но среагировал каким-то приглушенным рыком.
Резко распахнув дверь, подошёл к кровати и улыбнулся. Это был не Костя.
Какой-то мужик, здоровенный, потный, злой. Я открыл рот, чтобы закричать, но он заткнул меня ударом в челюсть.
— Какого хера… — простонал, дотронуться до лица не мог, отчего место удара болело в сотни раз сильнее, чем обычно. Не раз меня били раньше, но теперь даже тот момент, когда мне выбили зуб в лагере, казался пустяком.
— Это тебе острые ощущение напоследок, — сказал мужик, подойдя к столу.
Свет он включать не стал — воспользовался фонариком на телефоне. Затем начал выкладывать на стол что-то, с кровати я разобрать не мог. Через секунду я покрылся холодным потом: я узнавал эти звуки — шелест пакетика с порошком, тихое звяканье ложки о столешницу, чирканье зажигалки и слабое «ф-ф-ф». Сердце готово было остановиться — от страха, отчаяния, нежелания того, что должно было сейчас произойти. Он делал мне дозу.
— Я не хочу, — замотал головой, когда мужик, держа в руках шприц, подошел к кровати, — пожалуйста, не надо…
Ему было насрать. Он пришел сюда для того, чтобы вколоть мне героин.
Что за жизнь? Я только выбрался из этого дерьма и вдруг опять собирался упасть — скатиться по говняной горке вниз, в яму с отходами. Неужели все старания Кости были напрасны? Вернётся он, а я под кайфом лежу. Нахуй, лучше сдохнуть!
Объятия его были нежными, как в моём сне; он не был груб, нетерпелив, и ласками своими доводил до безумства. Я хотел всего и сразу — кричать, рыдать, смеяться и, кончая, повторять всё вновь.
Бес прилип к моему телу, к губам, что перехватило дыхание; член его упёрся мне в ягодицы, и во второй раз ко мне пришло понимание того, что я могу заразить его. В первый я об этом сказать не смог физически, а сейчас — обязан был. Сколько хуёв в моей жопе побывало за последнее время, сколько доз себе вколол шприцом с грязной иглой — не сосчитать.
Я двинулся чуть вверх, но Бес — сильный, прижал меня к изголовью кровати и сказал, что поздно уже переживать. Уже поздно…
Я как молотком по голове получил, и от того все чувства обострились до предела. Не понимал я, как можно было вот так просто реагировать на вероятность заражением ВИЧ. Или не хотел понимать — не видел дальше своего носа, всё время о себе любимом думал. И Костя — он тоже — думал обо мне, заботился, выхаживал, кормил. Не для себя это делал — для нас.
— Не отпускай меня… не отпускай больше…
— Не отпущу!
Я не запомнил тот момент, когда снова решил спустить на него собак: обиды, скопившиеся за несколько лет, полились, как говно. Я орал, словно ебанутый, и во всем обвинял ходящего из угла в угол Беса. Оскорблений не жалел, и в каждом мерзком воспоминании я припас для него местечко. Как на плахе, блядь — даже слова не давал ему вставить. Всех вспомнил и Артёма, о чем почти сразу пожалел.
Всё, что Бес говорил про него, я и так знал. Я знал! Но как в эту секунду было гадостно признавать его правоту. Было обидно и больно до слёз, до тяжести в груди, и, не выдержав, я в очередной раз послал его на хуй, а после забрался под одеяло. Опять накатывал озноб, начали болеть зубы, голова, всё тело, и где-то в моём затуманенном разуме скользнула мысль о героине. Под ним такого не было, и даже сейчас он телепортировал мысль о шикарнейшем кайфе. Он звал меня и обижался на то, что я так быстро променял его на…
На что?
На хуй? Хм.
На свободу, на надежду, на силу — сжигающую все препятствия, испепеляющую негатив и предрассудки. На Беса, потерявшего себя, но сумевшего найти соломинку для того, чтобы выжить, чтобы жить и, может, любить…
— А вот это ты очень зря! — заорал я, хотя был уже относительно спокоен. — Сука, я припомню тебе!
Дёргаться было бесполезно: Бес накрутил таких узлов, что даже бывалый моряк не сразу бы сообразил, что это такое. Я был привязан к кровати, и движениями, попытками освободиться только натирал лодыжки и запястья.
Внизу хлопнула дверь, и вскоре я услышал, как от дома отъезжает машина. Он свалил, опять. Понятно было, что вернётся, но куковать в таком положении мне мало хотелось.
Зато в течение следующих часов, спокойных, тихих часов, я смог рассмотреть комнату, в которой находился несколько суток, и, задрав голову — свои руки. Внутренние стороны локтей были чистыми, светлыми, без единого синяка и намёка на то, что когда-то здесь жила игла.
— Наконец-то! — выдохнул, услышав шевеление за дверью.
Сколько времени прошло? Сперва за окном было светло, теперь я даже деревьев не различал, и в комнате — хоть глаз выколи. К темноте я, конечно, привык, да и к жажде уже почти тоже, однако это не означало того, что сейчас я с радостью был готов раздвинуть булки для этого гада.
— Сколько ты там топтаться будешь? — спросил громко, он меня точно слышал, но среагировал каким-то приглушенным рыком.
Резко распахнув дверь, подошёл к кровати и улыбнулся. Это был не Костя.
Какой-то мужик, здоровенный, потный, злой. Я открыл рот, чтобы закричать, но он заткнул меня ударом в челюсть.
— Какого хера… — простонал, дотронуться до лица не мог, отчего место удара болело в сотни раз сильнее, чем обычно. Не раз меня били раньше, но теперь даже тот момент, когда мне выбили зуб в лагере, казался пустяком.
— Это тебе острые ощущение напоследок, — сказал мужик, подойдя к столу.
Свет он включать не стал — воспользовался фонариком на телефоне. Затем начал выкладывать на стол что-то, с кровати я разобрать не мог. Через секунду я покрылся холодным потом: я узнавал эти звуки — шелест пакетика с порошком, тихое звяканье ложки о столешницу, чирканье зажигалки и слабое «ф-ф-ф». Сердце готово было остановиться — от страха, отчаяния, нежелания того, что должно было сейчас произойти. Он делал мне дозу.
— Я не хочу, — замотал головой, когда мужик, держа в руках шприц, подошел к кровати, — пожалуйста, не надо…
Ему было насрать. Он пришел сюда для того, чтобы вколоть мне героин.
Что за жизнь? Я только выбрался из этого дерьма и вдруг опять собирался упасть — скатиться по говняной горке вниз, в яму с отходами. Неужели все старания Кости были напрасны? Вернётся он, а я под кайфом лежу. Нахуй, лучше сдохнуть!
Страница 36 из 55
