Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
317 мин, 45 сек 2883
Марк не реагирует: руки на груди сложил и смотрит в другую сторону. Костя глаза закрыл, двигаясь, не желая встречаться со мной взглядом. А я дышу из последних сил, стараясь не загнуться на гребанном столе. Корсет сдавливает нещадно, дыхание перехватывает. Через несколько секунд чувствую, как Костя кончает. Быстро ты сегодня, как-то даже слишком. Может, его возбуждает прилюдная ебля?
Юбку мою опускает и, резко дернув за руку, ставит на ноги. Едва держусь на каблуках и, мельком оглядывая зал, осторожно двигаюсь в сторону уборной. Яркая табличка светится в другом конце зала. По бокам смешки раздаются, а за спиной суровый голос седого:
— Куда намылился?
Не отвечаю. Мне надо… умыться. В туалет захожу, чувствуя, как по ногам сперма стекает. Глаза красные, зареванные, губы с синюшным оттенком. Боже мой… Оттягиваю ошейник, придушив себя еще больше. Туфли скидываю и к зеркалу бегом, чтобы попытаться расстегнуть ремни. Но застежки сзади, не вижу ничего. Холодной водой в лицо, и еще одна попытка освободиться — вновь впустую. Дышать становится всё труднее. Черт, я же умру сейчас! Я задохнусь! Я…
Рот открываю, пытаясь сделать глоток воды, но хрен. Костя знал, зачем мы пришли сюда. Он знал с самого начала, хотя бы потому, что в таком наряде поесть в принципе не получится. Даже вода не заливается. Так и умру здесь, в дурацком платье, оттраханный и несчастный! И Киря не узнает! Никто не узнает…
Как он мог? Как он мог так со мной поступить?! Из-за дурацкой пощечины семилетней давности. Из-за работы своей. Отца ублажить решил!
— Ненавижу тебя…
На пол сажусь, прислоняюсь лицом к холодной плитке. Так немного легче, но перед глазами круги цветные. Надо дышать. Еще чуть-чуть… Перевернуться на спину, успокоиться — так воздух легче проникнет в легкие. Вытягиваюсь, руки вдоль тела. Глаза закрываю и слизываю пот над верхней губой. Делаю осторожный, шумный вдох и… всё.
Хватит. Надоело бороться за свою жизнь, цепляясь руками за выдуманные соломинки. Надо было тогда выброситься из окна, не тянуть.
— Тёма? Тёма! — горячее, сбитое дыхание рядом, руки быстро ослабляют кожаные ремни на шее. — Потерпи, сейчас…
Практически свобода. Дышу глубоко, с жадностью втягиваю в себя воздух, а голова всё сильнее кружится. Надо подняться, но еле пальцами рук шевелю. Меня какой-то силой подкидывает вверх. Глаза приоткрываю: Бес на руках несет…
Костя пулей влетает в номер. На диван меня укладывает, и я сразу пытаюсь освободиться от ненавистного платья, юбка которого испачкана спермой. Не получается: до цепочки дотянуться не могу. Пытаюсь сорвать рукава, но ткань не поддается, да и рукам трясущимся сил не хватает.
Костя помогает: сам корсет расшнуровывает, край юбки кверху тянет и через голову стаскивает платье. Туфли, видимо, в туалете остались, белья нет. Сижу голый и, трогая на шее болтающиеся ремни, смотрю на своего мучителя.
— Что еще придумаешь? — голос охрип. Поднимаюсь, и сразу в сторону ведет, успеваю схватиться за спинку дивана. Костя быстро раздевается и отшвыривает одежду к окну. — Теперь всегда меня на людях трахать будешь? — кулаки сжимаю. Обидно до слез, что он так со мной. Даже когда в камере трахались рядом с Кирей — не так обидно было. Или просто воспоминания потерлись, утратили сочность. — Ради тепленького местечка, ради денег своих унизил меня! И про пощечину вспомнил! Да я тебе еще раз врежу!
Кулаком размахиваюсь, надеясь по морде попасть. Костя, конечно, уворачивается. Ну а что я хотел? Он — скала, а я — мимо пролетающая птичка с подбитым крылом. Подскакивает ко мне и, сцепив мои руки за спиной, подталкивает к креслу.
— Что, еще хочется, да? — пытаюсь орать, но выходят лишь сдавленные хрипы. — Давай! Еби! На камеру сними и выложи в интернет! А лучше отправь моей маме, пусть она посмотрит, как я тут отдыхаю!
В этот момент я зол на всех: на Костю, на маму за то, что она больна, на Кирилла, что не удержал меня. И на себя — за то, что я, кретин такой, не смог выброситься из окна Кириной квартиры.
— Я — ничтожество! Лучше сдохнуть, чем так жить, чем выживать, пытаясь бороться за место под ёбаным солнцем! — Костя резко разворачивает меня к себе и сверлит злым взглядом. — Затяни ошейник, давай! Что уставился на меня! Затяни грёбанный поводок, я хочу сдохнуть! — руками машу, пытаясь сделать больно хоть кому-нибудь из нас. — Не хочу никого видеть больше! Идите вы все к черту! Ненавижу вас всех!
Костя зависает на пару мгновений в своих мыслях, а затем, довольно усмехнувшись, ослабляет хватку и говорит:
— Я знаю, что надо делать, — смотрит на меня, облизываясь, и вынуждает обнять себя, удерживая мои руки. — Да, теперь знаю…
Он больной, убеждаюсь в который раз.
— Отпусти! Сволочь! — специально нарушаю установленные Костей правила. Просил без оскорблений? Ну так пожалуйста! — Ёбаный кретин! Пошел на хуй от меня! Сука! Скотина! Тварь!
— Артём, — укоризненно. — Разве так можно?
— Выбросись из окна, сволочь!
Юбку мою опускает и, резко дернув за руку, ставит на ноги. Едва держусь на каблуках и, мельком оглядывая зал, осторожно двигаюсь в сторону уборной. Яркая табличка светится в другом конце зала. По бокам смешки раздаются, а за спиной суровый голос седого:
— Куда намылился?
Не отвечаю. Мне надо… умыться. В туалет захожу, чувствуя, как по ногам сперма стекает. Глаза красные, зареванные, губы с синюшным оттенком. Боже мой… Оттягиваю ошейник, придушив себя еще больше. Туфли скидываю и к зеркалу бегом, чтобы попытаться расстегнуть ремни. Но застежки сзади, не вижу ничего. Холодной водой в лицо, и еще одна попытка освободиться — вновь впустую. Дышать становится всё труднее. Черт, я же умру сейчас! Я задохнусь! Я…
Рот открываю, пытаясь сделать глоток воды, но хрен. Костя знал, зачем мы пришли сюда. Он знал с самого начала, хотя бы потому, что в таком наряде поесть в принципе не получится. Даже вода не заливается. Так и умру здесь, в дурацком платье, оттраханный и несчастный! И Киря не узнает! Никто не узнает…
Как он мог? Как он мог так со мной поступить?! Из-за дурацкой пощечины семилетней давности. Из-за работы своей. Отца ублажить решил!
— Ненавижу тебя…
На пол сажусь, прислоняюсь лицом к холодной плитке. Так немного легче, но перед глазами круги цветные. Надо дышать. Еще чуть-чуть… Перевернуться на спину, успокоиться — так воздух легче проникнет в легкие. Вытягиваюсь, руки вдоль тела. Глаза закрываю и слизываю пот над верхней губой. Делаю осторожный, шумный вдох и… всё.
Хватит. Надоело бороться за свою жизнь, цепляясь руками за выдуманные соломинки. Надо было тогда выброситься из окна, не тянуть.
— Тёма? Тёма! — горячее, сбитое дыхание рядом, руки быстро ослабляют кожаные ремни на шее. — Потерпи, сейчас…
Практически свобода. Дышу глубоко, с жадностью втягиваю в себя воздух, а голова всё сильнее кружится. Надо подняться, но еле пальцами рук шевелю. Меня какой-то силой подкидывает вверх. Глаза приоткрываю: Бес на руках несет…
Костя пулей влетает в номер. На диван меня укладывает, и я сразу пытаюсь освободиться от ненавистного платья, юбка которого испачкана спермой. Не получается: до цепочки дотянуться не могу. Пытаюсь сорвать рукава, но ткань не поддается, да и рукам трясущимся сил не хватает.
Костя помогает: сам корсет расшнуровывает, край юбки кверху тянет и через голову стаскивает платье. Туфли, видимо, в туалете остались, белья нет. Сижу голый и, трогая на шее болтающиеся ремни, смотрю на своего мучителя.
— Что еще придумаешь? — голос охрип. Поднимаюсь, и сразу в сторону ведет, успеваю схватиться за спинку дивана. Костя быстро раздевается и отшвыривает одежду к окну. — Теперь всегда меня на людях трахать будешь? — кулаки сжимаю. Обидно до слез, что он так со мной. Даже когда в камере трахались рядом с Кирей — не так обидно было. Или просто воспоминания потерлись, утратили сочность. — Ради тепленького местечка, ради денег своих унизил меня! И про пощечину вспомнил! Да я тебе еще раз врежу!
Кулаком размахиваюсь, надеясь по морде попасть. Костя, конечно, уворачивается. Ну а что я хотел? Он — скала, а я — мимо пролетающая птичка с подбитым крылом. Подскакивает ко мне и, сцепив мои руки за спиной, подталкивает к креслу.
— Что, еще хочется, да? — пытаюсь орать, но выходят лишь сдавленные хрипы. — Давай! Еби! На камеру сними и выложи в интернет! А лучше отправь моей маме, пусть она посмотрит, как я тут отдыхаю!
В этот момент я зол на всех: на Костю, на маму за то, что она больна, на Кирилла, что не удержал меня. И на себя — за то, что я, кретин такой, не смог выброситься из окна Кириной квартиры.
— Я — ничтожество! Лучше сдохнуть, чем так жить, чем выживать, пытаясь бороться за место под ёбаным солнцем! — Костя резко разворачивает меня к себе и сверлит злым взглядом. — Затяни ошейник, давай! Что уставился на меня! Затяни грёбанный поводок, я хочу сдохнуть! — руками машу, пытаясь сделать больно хоть кому-нибудь из нас. — Не хочу никого видеть больше! Идите вы все к черту! Ненавижу вас всех!
Костя зависает на пару мгновений в своих мыслях, а затем, довольно усмехнувшись, ослабляет хватку и говорит:
— Я знаю, что надо делать, — смотрит на меня, облизываясь, и вынуждает обнять себя, удерживая мои руки. — Да, теперь знаю…
Он больной, убеждаюсь в который раз.
— Отпусти! Сволочь! — специально нарушаю установленные Костей правила. Просил без оскорблений? Ну так пожалуйста! — Ёбаный кретин! Пошел на хуй от меня! Сука! Скотина! Тварь!
— Артём, — укоризненно. — Разве так можно?
— Выбросись из окна, сволочь!
Страница 34 из 83
