Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
317 мин, 45 сек 2924
По мере продвижения к истине я ощущаю себя всё большим дураком. Тёма жмётся в кресле, в какой-то момент накрывает плечи пледом и умолкает. Делает вид, что внимательно слушает меня, но я же вижу: он в своих мыслях. Он вообще не здесь, как и я. Парим где-то в вышине своих фантазий, готовые разбиться о выстроенные нашими ошибками скалы.
Нужно же просто сказать друг другу «Прощай» или«Прости», может…
Как я легко отступаюсь, Боже…
Всматриваюсь в Артёма, в его серые глаза, в тонкие красивые черты лица, в руки — пальчики, маленькие ногти. Артёмка такой маленький, нежный и, пусть слабый — пусть, но он не достоин того, чтобы я с ним так. Лучшее, что я могу сделать для него — не мельтешить перед глазами, а собраться и уехать, обняв на прощание. Оставить его со своим выбором, естественно, не углубляясь в подробности своего.
— Артём, — поднимаюсь с дивана. Наш разговор закончен. Если он не может, это сделаю я. Поставлю жирную точку на всём, что связывало нас. — Я хочу сказать тебе, что уезжаю. Возвращаюсь…
— Киря… — он закусывает губы, чтобы не зареветь, будто знает, что я сказать хочу. — Киря, я люблю его! И тебя люблю! Но что… — он подозрительно прищуривает глаза. — Почему ты хочешь уйти? Когда ты оказался здесь? Виделся с Бесом?
Он говорит «Бес» — обозначает границу, которую я не имел права, но переступил.
— Я же сказал: виделся. Хотел увезти тебя, но он сказал, что ты никуда не поедешь, потому что…
— Я не поеду, Кирь, — резко отвечает Тёма. — И он не поедет.
— При чем здесь он?
— Не знаю. ТЫ мне скажи.
Ясно: мысли завели Тёму в нужном направлении. Однако, я не собираюсь устраивать сцен и цапаться, из-за Беса тем более. Думаю об этом, и меня накрывает второй волной совестливости, сожаления и страха: что будет дальше, если я вру сам себе? Я не ревную, но ревность Тёмы обижает меня. Меня задевает то, что уехав, я оставлю их вдвоём. За это я почти ненавижу их, но ненависть моя останется при мне. Мои чувства останутся при мне; в этот момент самый оптимальный вариант: скрыть всё в себе и, попрощавшись, уехать, покинуть лагерь, а потом и страну. Сохранить в себе остатки гордости, не показав жалкой, мелочной натуры и не раскрыть предательства. Я же такой же, как Тёма, и это просто убивает.
Но главное даже не это. Главное то, что чувства мои к Тёме — тёплые, поглощающие — покидают меня. Мои чувства сохнут и крошатся, и в следующую секунду я не чувствую ничего из того, что было. Нет страсти, желания заботиться и опекать Тёму, как раритетную хрустальную вазу. Есть только одно: желание свалить отсюда и не наделать еще больших дел. Решено: я уезжаю.
— Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, Тём…
— Замолчи! — вдруг кричит он и вскакивает с кресла. — Что ты сделал, скажи мне? Отвечай! — он сжимает кулаки и смотрит на меня, а по щекам его текут слёзы. — Ты… ты! Я люблю тебя, а ты… Теперь даже сказать по-нормальному «Прощай» не смогу тебе! Что теперь делать?! Как жить дальше?!
— Артём! — хватаю за плечи и встряхиваю его. — Чего разорался?
Истерика внезапная, я даже не могу понять, как реагировать на неё.
— Ты меня не любишь больше! — ревет он и прижимается ко мне. — Не любишь больше меня!
— Тём…
— И он тоже не любит! — он поднимает на меня глаза. — Меня никто не любит, Кирь…
Хочу спросить «а как же мама»? Его мама любит его! Но вовремя затыкаюсь, мои слова только всё усугубят. Лучше вообще молчать.
Тёма обнимает за шею, стирая слёзы о футболку, пахнущую Костей, всхлипывает и вновь заходится плачем. Не разберу, из-за чего он — на фоне своих подозрений или из-за того, что я собираюсь уехать? Как успокоить его? Я должен это сделать, не бросать же его в таком состоянии. Только руку к волосам его подношу, провожу по ним пальцами, как Тёма со всей силы отталкивает меня и кричит:
— Убирайся отсюда! Уходи!
Разве прощаться нужно вот так? Нет прощального грустного взгляда, только ревность в душе спряталась и желание немедленно прекратить этот театр.
— Артём…
— Уходи! Иначе я передумаю и никуда тебя не отпущу!
Вот оно — слова, которых я ждал. И что, стало ли мне легче? Стало ли приятнее от того, что чувства Тёмы касаются не только Беса? Нет, всё только хуже…
— Уходи, Кирилл, — говорит он уже спокойнее, и на лице даже мелькает слабая улыбка — неестественная, какая-то… нездоровая. — Уезжай. Причем немедленно.
Всё, о чем я могу думать сейчас: когда вернется Костя? Наброситься на него и показать, как сильно я соскучился. Втянуть в себя его запах и понять, что всё мне просто почудилось. Ох…
Выдыхаю и сажусь на диван. Резинка брюк свободная, и чуть приподняв её, я могу видеть свой член. Каким был секс с Костей последний раз? Очень нежным, страстным, впрочем, как всегда. Улыбаюсь. Да ну, ерунда какая! Он не мог трахаться с Кирей. Почему я вообще подумал об этом? Вся одежда здесь, все работники в городе Надежд пахнут Им. На каждом здесь невидимое клеймо, лишь на мне отпечаток его ножа.
Нужно же просто сказать друг другу «Прощай» или«Прости», может…
Как я легко отступаюсь, Боже…
Всматриваюсь в Артёма, в его серые глаза, в тонкие красивые черты лица, в руки — пальчики, маленькие ногти. Артёмка такой маленький, нежный и, пусть слабый — пусть, но он не достоин того, чтобы я с ним так. Лучшее, что я могу сделать для него — не мельтешить перед глазами, а собраться и уехать, обняв на прощание. Оставить его со своим выбором, естественно, не углубляясь в подробности своего.
— Артём, — поднимаюсь с дивана. Наш разговор закончен. Если он не может, это сделаю я. Поставлю жирную точку на всём, что связывало нас. — Я хочу сказать тебе, что уезжаю. Возвращаюсь…
— Киря… — он закусывает губы, чтобы не зареветь, будто знает, что я сказать хочу. — Киря, я люблю его! И тебя люблю! Но что… — он подозрительно прищуривает глаза. — Почему ты хочешь уйти? Когда ты оказался здесь? Виделся с Бесом?
Он говорит «Бес» — обозначает границу, которую я не имел права, но переступил.
— Я же сказал: виделся. Хотел увезти тебя, но он сказал, что ты никуда не поедешь, потому что…
— Я не поеду, Кирь, — резко отвечает Тёма. — И он не поедет.
— При чем здесь он?
— Не знаю. ТЫ мне скажи.
Ясно: мысли завели Тёму в нужном направлении. Однако, я не собираюсь устраивать сцен и цапаться, из-за Беса тем более. Думаю об этом, и меня накрывает второй волной совестливости, сожаления и страха: что будет дальше, если я вру сам себе? Я не ревную, но ревность Тёмы обижает меня. Меня задевает то, что уехав, я оставлю их вдвоём. За это я почти ненавижу их, но ненависть моя останется при мне. Мои чувства останутся при мне; в этот момент самый оптимальный вариант: скрыть всё в себе и, попрощавшись, уехать, покинуть лагерь, а потом и страну. Сохранить в себе остатки гордости, не показав жалкой, мелочной натуры и не раскрыть предательства. Я же такой же, как Тёма, и это просто убивает.
Но главное даже не это. Главное то, что чувства мои к Тёме — тёплые, поглощающие — покидают меня. Мои чувства сохнут и крошатся, и в следующую секунду я не чувствую ничего из того, что было. Нет страсти, желания заботиться и опекать Тёму, как раритетную хрустальную вазу. Есть только одно: желание свалить отсюда и не наделать еще больших дел. Решено: я уезжаю.
— Хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, Тём…
— Замолчи! — вдруг кричит он и вскакивает с кресла. — Что ты сделал, скажи мне? Отвечай! — он сжимает кулаки и смотрит на меня, а по щекам его текут слёзы. — Ты… ты! Я люблю тебя, а ты… Теперь даже сказать по-нормальному «Прощай» не смогу тебе! Что теперь делать?! Как жить дальше?!
— Артём! — хватаю за плечи и встряхиваю его. — Чего разорался?
Истерика внезапная, я даже не могу понять, как реагировать на неё.
— Ты меня не любишь больше! — ревет он и прижимается ко мне. — Не любишь больше меня!
— Тём…
— И он тоже не любит! — он поднимает на меня глаза. — Меня никто не любит, Кирь…
Хочу спросить «а как же мама»? Его мама любит его! Но вовремя затыкаюсь, мои слова только всё усугубят. Лучше вообще молчать.
Тёма обнимает за шею, стирая слёзы о футболку, пахнущую Костей, всхлипывает и вновь заходится плачем. Не разберу, из-за чего он — на фоне своих подозрений или из-за того, что я собираюсь уехать? Как успокоить его? Я должен это сделать, не бросать же его в таком состоянии. Только руку к волосам его подношу, провожу по ним пальцами, как Тёма со всей силы отталкивает меня и кричит:
— Убирайся отсюда! Уходи!
Разве прощаться нужно вот так? Нет прощального грустного взгляда, только ревность в душе спряталась и желание немедленно прекратить этот театр.
— Артём…
— Уходи! Иначе я передумаю и никуда тебя не отпущу!
Вот оно — слова, которых я ждал. И что, стало ли мне легче? Стало ли приятнее от того, что чувства Тёмы касаются не только Беса? Нет, всё только хуже…
— Уходи, Кирилл, — говорит он уже спокойнее, и на лице даже мелькает слабая улыбка — неестественная, какая-то… нездоровая. — Уезжай. Причем немедленно.
Всё, о чем я могу думать сейчас: когда вернется Костя? Наброситься на него и показать, как сильно я соскучился. Втянуть в себя его запах и понять, что всё мне просто почудилось. Ох…
Выдыхаю и сажусь на диван. Резинка брюк свободная, и чуть приподняв её, я могу видеть свой член. Каким был секс с Костей последний раз? Очень нежным, страстным, впрочем, как всегда. Улыбаюсь. Да ну, ерунда какая! Он не мог трахаться с Кирей. Почему я вообще подумал об этом? Вся одежда здесь, все работники в городе Надежд пахнут Им. На каждом здесь невидимое клеймо, лишь на мне отпечаток его ножа.
Страница 71 из 83
