Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
317 мин, 45 сек 2928
— Да. И знаешь, что он сказал?
— Что? — он моргает и тянется руками ко мне. Я готов блевануть ему в лицо: как-то сразу находит тошнота, а сердце подпрыгивает внутри так сильно, что, кажется, бьётся не только в горле, но и в желудке. — А почему ты говорил с ним по телефону?
Вот он какой, мой отец: любопытный, слабый, тупой. Только на людях остроумный, старающийся подражать мне и пытающийся достичь каких-то там своих идеалов.
— Я говорил с ним, — кладу голову ему на плечо и смотрю в глаза. Одной рукой глажу щёку, другой — подбородок. — Ну, потому что…
— Почему, Костя?
Мысленно шлю его на хуй и в следующее мгновение, пользуясь внезапностью своих действий и громко покашливая, держу за подбородок одной рукой, второй — затылок, и, подтянув отца к себе — чуть приподняв его тело над полом, сворачиваю ему шею. Одним движением. Второе — на всякий случай — выворачивает его голову в неестественное положение. Мертвое тело держу и, стараясь не шуметь, укладываю его на кушетку. На цветную кушетку, в которой отец смотрится как-то нелепо в сером костюме. Быстро, пока охранник не заподозрил что-нибудь в затянувшейся тишине, подхожу к столу отца. В верхнем ящике лежит пистолет, глушителя нет, зато имеется запасная обойма.
Бросаю последний взгляд на отца. Хочется сыронизировать или пошутить зло, но с моей стороны это будет уж слишком по-свински. Да и придержу своё красноречие для кого-нибудь другого…
К двери подхожу, прислушиваюсь, и сразу раздается стук охранника. Варианта два: попытаться выйти, никого не убив, либо перестрелять всех. Но тогда времени у меня, вероятно, будет меньше. До лагеря четыре часа езды, собрать вещи, попрощаться с…
В последнее время я слишком много думаю — с этой мыслью толкаю дверь ногой и прицеливаюсь…
Утром отца обнаружит кто-нибудь из людей, работающих в доме, — уборщица или кухарка, например. Может, садовник заглянет в подсобку за оборудованием и увидит в коридоре труп охранника. В это время я уже успею выехать из лагеря и, если повезет, меня не схватят. А поймают — сразу под суд. Перебираю эти мысли до выезда из города. На прощание мне грустно улыбается анимационный парень в кожаных штанах, у головы которого висит облачко мыслей: «Как, уже?»
Да — уже. Больше ноги моей в этом городе не будет, и осознание этого приносит невероятное спокойствие. Чувствую ли я угрызения совести из-за убийства отца? Ни капли. Но знаю: когда-нибудь — возможно! — когда я стану таким же старым, каким был он, если доживу, — меня накроет так сильно, что останется лишь одно — пустить себе пулю в лоб…
Прощай, город Теней, и здравствуй, лагерь. Город надежды, город любви — ироничный слоган, существующий в моей голове. Лагерь — мой дом вот уже на протяжении десяти лет, и я собираюсь попрощаться с ним навсегда. Нет сожаления, есть чувство потерянного времени, которое я постараюсь, если не вернуть, то хотя бы восполнить. Жить…
Просто жить для себя, для окружающего мира, что ли, и, пусть это будет наивно, для меня в особенности, я надеюсь решить свою проблему с этим самым окружающим. Как? Да какая разница?!
Вспоминаю, что забыл позвонить Марку; как только в телефоне раздаётся первый гудок, Марк сразу берет трубку.
— Скоро будешь?
— Через пару часов, думаю. Что там?
— Всё тихо.
— Артём?
— Спит, — облегченно вздыхает Марк. — В комнате нужно будет навести порядок…
Хочу сказать, что это больше не моя комната, но говорю о другом.
— Что с Кириллом?
Теперь можно поговорить нормально, обсудить всё.
— В камере.
— Ты тоже нашел кого слушать, — говорю ему, имея в виду Тёму. Еще до этого сказать хотел, но мысли были забиты другим. — Выпусти его. А вообще…
— А давай ты сам его выпустишь?
— Я тебя понял, ага.
Марк хмыкает, что говорит о его улыбке, и я улыбаюсь сам. Вот такая небольшая услуга, чтобы я подумал напоследок, хочу ли отпускать Кирилла. Умно со стороны Марка, но что я буду делать с Ним? Что мы будем делать? Я уезжать собрался, у Кирилла — свои планы. Наши пути с ним расходятся, как и с Артёмом, в общем-то.
Как представлю, что мне предстоит этот заунывный разговор с тёмиными слезами, становится тошно. Где, где были мои глаза раньше? Почему я созрел только сейчас, что так сподвигло меня резко осознать свои чувства, вернее, их отсутствие? В этом еще предстоит разобраться, но фоном, только фоном — не заморачиваясь, не углубляясь в философские размышления, ибо я что-то уже слегка заебался думать…
— У меня мало времени, — говорю на ходу; Марк идет рядом. В руке у него ключи от моей машины, в другой — связка от спальни, камер и прочих помещений. — Собираю вещи и уезжаю. Ты тоже. Забирай её, — киваю головой в сторону машины, на пару мгновений останавливаясь. — Она — твоя.
— Куда поедем? — он хмурится, и я его прекрасно понимаю. Сколько мы знаем друг друга? Лет восемь, не меньше. Он всегда был предан мне, а теперь в некоторой степени я собираюсь его бросить. Он и другой работы-то никогда не имел.
— Поеду я один, на другой машине.
— Что? — он моргает и тянется руками ко мне. Я готов блевануть ему в лицо: как-то сразу находит тошнота, а сердце подпрыгивает внутри так сильно, что, кажется, бьётся не только в горле, но и в желудке. — А почему ты говорил с ним по телефону?
Вот он какой, мой отец: любопытный, слабый, тупой. Только на людях остроумный, старающийся подражать мне и пытающийся достичь каких-то там своих идеалов.
— Я говорил с ним, — кладу голову ему на плечо и смотрю в глаза. Одной рукой глажу щёку, другой — подбородок. — Ну, потому что…
— Почему, Костя?
Мысленно шлю его на хуй и в следующее мгновение, пользуясь внезапностью своих действий и громко покашливая, держу за подбородок одной рукой, второй — затылок, и, подтянув отца к себе — чуть приподняв его тело над полом, сворачиваю ему шею. Одним движением. Второе — на всякий случай — выворачивает его голову в неестественное положение. Мертвое тело держу и, стараясь не шуметь, укладываю его на кушетку. На цветную кушетку, в которой отец смотрится как-то нелепо в сером костюме. Быстро, пока охранник не заподозрил что-нибудь в затянувшейся тишине, подхожу к столу отца. В верхнем ящике лежит пистолет, глушителя нет, зато имеется запасная обойма.
Бросаю последний взгляд на отца. Хочется сыронизировать или пошутить зло, но с моей стороны это будет уж слишком по-свински. Да и придержу своё красноречие для кого-нибудь другого…
К двери подхожу, прислушиваюсь, и сразу раздается стук охранника. Варианта два: попытаться выйти, никого не убив, либо перестрелять всех. Но тогда времени у меня, вероятно, будет меньше. До лагеря четыре часа езды, собрать вещи, попрощаться с…
В последнее время я слишком много думаю — с этой мыслью толкаю дверь ногой и прицеливаюсь…
Утром отца обнаружит кто-нибудь из людей, работающих в доме, — уборщица или кухарка, например. Может, садовник заглянет в подсобку за оборудованием и увидит в коридоре труп охранника. В это время я уже успею выехать из лагеря и, если повезет, меня не схватят. А поймают — сразу под суд. Перебираю эти мысли до выезда из города. На прощание мне грустно улыбается анимационный парень в кожаных штанах, у головы которого висит облачко мыслей: «Как, уже?»
Да — уже. Больше ноги моей в этом городе не будет, и осознание этого приносит невероятное спокойствие. Чувствую ли я угрызения совести из-за убийства отца? Ни капли. Но знаю: когда-нибудь — возможно! — когда я стану таким же старым, каким был он, если доживу, — меня накроет так сильно, что останется лишь одно — пустить себе пулю в лоб…
Прощай, город Теней, и здравствуй, лагерь. Город надежды, город любви — ироничный слоган, существующий в моей голове. Лагерь — мой дом вот уже на протяжении десяти лет, и я собираюсь попрощаться с ним навсегда. Нет сожаления, есть чувство потерянного времени, которое я постараюсь, если не вернуть, то хотя бы восполнить. Жить…
Просто жить для себя, для окружающего мира, что ли, и, пусть это будет наивно, для меня в особенности, я надеюсь решить свою проблему с этим самым окружающим. Как? Да какая разница?!
Вспоминаю, что забыл позвонить Марку; как только в телефоне раздаётся первый гудок, Марк сразу берет трубку.
— Скоро будешь?
— Через пару часов, думаю. Что там?
— Всё тихо.
— Артём?
— Спит, — облегченно вздыхает Марк. — В комнате нужно будет навести порядок…
Хочу сказать, что это больше не моя комната, но говорю о другом.
— Что с Кириллом?
Теперь можно поговорить нормально, обсудить всё.
— В камере.
— Ты тоже нашел кого слушать, — говорю ему, имея в виду Тёму. Еще до этого сказать хотел, но мысли были забиты другим. — Выпусти его. А вообще…
— А давай ты сам его выпустишь?
— Я тебя понял, ага.
Марк хмыкает, что говорит о его улыбке, и я улыбаюсь сам. Вот такая небольшая услуга, чтобы я подумал напоследок, хочу ли отпускать Кирилла. Умно со стороны Марка, но что я буду делать с Ним? Что мы будем делать? Я уезжать собрался, у Кирилла — свои планы. Наши пути с ним расходятся, как и с Артёмом, в общем-то.
Как представлю, что мне предстоит этот заунывный разговор с тёмиными слезами, становится тошно. Где, где были мои глаза раньше? Почему я созрел только сейчас, что так сподвигло меня резко осознать свои чувства, вернее, их отсутствие? В этом еще предстоит разобраться, но фоном, только фоном — не заморачиваясь, не углубляясь в философские размышления, ибо я что-то уже слегка заебался думать…
— У меня мало времени, — говорю на ходу; Марк идет рядом. В руке у него ключи от моей машины, в другой — связка от спальни, камер и прочих помещений. — Собираю вещи и уезжаю. Ты тоже. Забирай её, — киваю головой в сторону машины, на пару мгновений останавливаясь. — Она — твоя.
— Куда поедем? — он хмурится, и я его прекрасно понимаю. Сколько мы знаем друг друга? Лет восемь, не меньше. Он всегда был предан мне, а теперь в некоторой степени я собираюсь его бросить. Он и другой работы-то никогда не имел.
— Поеду я один, на другой машине.
Страница 74 из 83
