Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
317 мин, 45 сек 2930
Не смогу я озвучить вслух, что не желаю рисковать его здоровьем. Во-первых, просто не могу, а во-вторых, Марк сам знает это.
— Понял, — говорит он твердо, но довольно тихо. — Всё понял.
После, развернувшись, он идет к машине. На ходу кладет телефон в задний карман штанов. Собирать вещи Марку не нужно, у него здесь ничего и не было. Только шмотки, на которые ему плевать. Не переодеваясь, не прощаясь с кем-то из охраны, он уходит и даже не оборачивается, а я смотрю ему вслед. Последний мой приказ исполняется так беспрекословно и идеально, что даже жаль немного.
— Марк! — кричу, а он поворачивается, останавливаясь рядом с крузаком. — Спасибо!
Он слегка улыбается, кивает и садится в салон. Следующие несколько секунд я наблюдаю, как взметнувшаяся вверх пыль покрывалом ложится на землю.
Прохожу вестибюль. Один из охранников подозрительно оглядывает меня; подхожу к нему, встаю почти вплотную.
— Хули ты встал тут? Пиздуй в блок, в вестибюле охранять некого.
Слова произношу чётко, немного зло. Надо признать, без Марка уверенности в том, что меня не ёбнут свои же работники, поубавилось. Так что в данной ситуации держать всё под жёстким контролем — главное.
Охранник поворачивается и идёт в сторону коридора, ведущего в блок. Следую за ним: сперва нужно вытащить Кирилла из камеры, потом — к Артёму, ведь в спальню вряд ли кто полезет. Странно… Странно, что у меня вообще в голове такие мысли — как будто все вокруг сговорились.
На самом деле всё осталось на своих местах: лагерь всё тот же, охрана и заключенные всё те же.
Захожу в блок и наблюдаю, как два охранника составляют список следующих жертв для газовой камеры. Хочу вмешаться, уже делаю шаг в их сторону, как меня останавливает знакомый голос. Кирилл.
— Костя! — говорит он, — Сколько я еще, блядь, буду сидеть здесь?
Он недовольно хмурится, но в его глазах читаю облегчение. Рад, что я вернулся? Вернулся живым или вернулся, чтобы освободить его? Подхожу к камере и открываю дверь.
— Ждал меня?
— Я заебался тут сидеть, — говорит он и теперь хмурится по-настоящему. — Меня достало смотреть на это всё…
Несколько секунд мы стоим рядом с камерой, смотрим на ржущих охранников, на испуганных заключенных, которые умрут через пару часов. Кирилл почти не дышит, а я…
Я даже не буду пытаться оправдываться — ни перед ним, ни перед собой. Пытаться ломать эту систему бесполезно; бороться нужно начинать с самых верхов, а одного из тех, кто создал этот лагерь, я сегодня убил…
— Остановить бы это, — говорит Кирилл и, прищурив глаза, поджав губы, смотрит на происходящее.
Я знаю: он хотел бы, чтобы это сделал я. Хотел бы видеть меня таким — крушащим всё на своём пути ради справедливости, ради чужих жизней, ради… него.
— Остановить сейчас для того, чтобы их убили на пару часов позже? — задаю вопрос, который не требует ответа. Кирилл поворачивается и окидывает меня презрительным взглядом. — И нехуй так смотреть. Вспомни наш разговор несколько часов назад и уже потом думай о жизнях чужих людей.
— Ты меня обвиняешь? — он удивленно выгибает брови, усмехается и направляется к выходу.
— Нет. Я говорю о том…
— Если бы я сказал иначе, ты бы послушал? — издевательский тон.
— Пфф!
— Ну, о чем речь тогда?
Идём по коридору, лампы дневного света еле слышно потрескивают в тишине, разбавляемой нашими шагами. Идём, не говоря ни слова, и я убиваюсь повисшим напряжением между нами. Не то чтобы это было важно в отношении Кирилла — быть спокойным и расслабленным, но всё же. Причину понимаю позже, когда мы проходим мимо вестибюля, туалета и душевой: только тогда Кирилл замирает на месте.
— Я выход пропустил, — говорит он удивленно. Я готов натянуть на лицо непринужденную улыбку и пожать плечами, как это обычно делают люди в таких ситуациях, но стою спокойно. Не двигаюсь, молчу, смотрю на него. — С Артёмом попрощался как-то по-дебильному, — неуверенно произносит он и вдруг улыбается. — Но так даже лучше. Он выставил меня из комнаты, посадил в камеру…
— Это Марк посадил тебя в камеру. Марк. По моей просьбе, — последнего пункта в сценарии не было — я только что придумал его сам. Контрольный вопрос в голову — чтобы прояснить ситуацию. — Какие планы на вечер?
— Уехать отсюда — это минимум, — Кирилл прячет руки в карманах штанов и прислоняется к стене; глазами скользит по моему телу, снизу вверх, и останавливается на губах, буквально на мгновение. Он размышляет. Он думает о вопросе, который я задал, о его подтексте — это умиляет, забавляет и радует одновременно. Думает — значит, сомневается, а сомнения — выигрыш уже наполовину.
Сможет ли Кирилл переступить через себя, забив на гордость, совесть и прочую требуху? Просить его становиться мной — никогда, никогда я не сделаю этого, можно не сомневаться.
— Ты… — начинает он, но не может сформулировать свою мысль.
Я — что? Я такое же дикое животное, каким был. Я всё тот же Бес, и, вероятно, натворю еще немало гадостей в жизни.
— Понял, — говорит он твердо, но довольно тихо. — Всё понял.
После, развернувшись, он идет к машине. На ходу кладет телефон в задний карман штанов. Собирать вещи Марку не нужно, у него здесь ничего и не было. Только шмотки, на которые ему плевать. Не переодеваясь, не прощаясь с кем-то из охраны, он уходит и даже не оборачивается, а я смотрю ему вслед. Последний мой приказ исполняется так беспрекословно и идеально, что даже жаль немного.
— Марк! — кричу, а он поворачивается, останавливаясь рядом с крузаком. — Спасибо!
Он слегка улыбается, кивает и садится в салон. Следующие несколько секунд я наблюдаю, как взметнувшаяся вверх пыль покрывалом ложится на землю.
Прохожу вестибюль. Один из охранников подозрительно оглядывает меня; подхожу к нему, встаю почти вплотную.
— Хули ты встал тут? Пиздуй в блок, в вестибюле охранять некого.
Слова произношу чётко, немного зло. Надо признать, без Марка уверенности в том, что меня не ёбнут свои же работники, поубавилось. Так что в данной ситуации держать всё под жёстким контролем — главное.
Охранник поворачивается и идёт в сторону коридора, ведущего в блок. Следую за ним: сперва нужно вытащить Кирилла из камеры, потом — к Артёму, ведь в спальню вряд ли кто полезет. Странно… Странно, что у меня вообще в голове такие мысли — как будто все вокруг сговорились.
На самом деле всё осталось на своих местах: лагерь всё тот же, охрана и заключенные всё те же.
Захожу в блок и наблюдаю, как два охранника составляют список следующих жертв для газовой камеры. Хочу вмешаться, уже делаю шаг в их сторону, как меня останавливает знакомый голос. Кирилл.
— Костя! — говорит он, — Сколько я еще, блядь, буду сидеть здесь?
Он недовольно хмурится, но в его глазах читаю облегчение. Рад, что я вернулся? Вернулся живым или вернулся, чтобы освободить его? Подхожу к камере и открываю дверь.
— Ждал меня?
— Я заебался тут сидеть, — говорит он и теперь хмурится по-настоящему. — Меня достало смотреть на это всё…
Несколько секунд мы стоим рядом с камерой, смотрим на ржущих охранников, на испуганных заключенных, которые умрут через пару часов. Кирилл почти не дышит, а я…
Я даже не буду пытаться оправдываться — ни перед ним, ни перед собой. Пытаться ломать эту систему бесполезно; бороться нужно начинать с самых верхов, а одного из тех, кто создал этот лагерь, я сегодня убил…
— Остановить бы это, — говорит Кирилл и, прищурив глаза, поджав губы, смотрит на происходящее.
Я знаю: он хотел бы, чтобы это сделал я. Хотел бы видеть меня таким — крушащим всё на своём пути ради справедливости, ради чужих жизней, ради… него.
— Остановить сейчас для того, чтобы их убили на пару часов позже? — задаю вопрос, который не требует ответа. Кирилл поворачивается и окидывает меня презрительным взглядом. — И нехуй так смотреть. Вспомни наш разговор несколько часов назад и уже потом думай о жизнях чужих людей.
— Ты меня обвиняешь? — он удивленно выгибает брови, усмехается и направляется к выходу.
— Нет. Я говорю о том…
— Если бы я сказал иначе, ты бы послушал? — издевательский тон.
— Пфф!
— Ну, о чем речь тогда?
Идём по коридору, лампы дневного света еле слышно потрескивают в тишине, разбавляемой нашими шагами. Идём, не говоря ни слова, и я убиваюсь повисшим напряжением между нами. Не то чтобы это было важно в отношении Кирилла — быть спокойным и расслабленным, но всё же. Причину понимаю позже, когда мы проходим мимо вестибюля, туалета и душевой: только тогда Кирилл замирает на месте.
— Я выход пропустил, — говорит он удивленно. Я готов натянуть на лицо непринужденную улыбку и пожать плечами, как это обычно делают люди в таких ситуациях, но стою спокойно. Не двигаюсь, молчу, смотрю на него. — С Артёмом попрощался как-то по-дебильному, — неуверенно произносит он и вдруг улыбается. — Но так даже лучше. Он выставил меня из комнаты, посадил в камеру…
— Это Марк посадил тебя в камеру. Марк. По моей просьбе, — последнего пункта в сценарии не было — я только что придумал его сам. Контрольный вопрос в голову — чтобы прояснить ситуацию. — Какие планы на вечер?
— Уехать отсюда — это минимум, — Кирилл прячет руки в карманах штанов и прислоняется к стене; глазами скользит по моему телу, снизу вверх, и останавливается на губах, буквально на мгновение. Он размышляет. Он думает о вопросе, который я задал, о его подтексте — это умиляет, забавляет и радует одновременно. Думает — значит, сомневается, а сомнения — выигрыш уже наполовину.
Сможет ли Кирилл переступить через себя, забив на гордость, совесть и прочую требуху? Просить его становиться мной — никогда, никогда я не сделаю этого, можно не сомневаться.
— Ты… — начинает он, но не может сформулировать свою мысль.
Я — что? Я такое же дикое животное, каким был. Я всё тот же Бес, и, вероятно, натворю еще немало гадостей в жизни.
Страница 75 из 83
