Автобус ходил до Бурановки. А дальше — как хотите. Ну, и если хотите, понятно. Они хотели. Подумаешь, двенадцать километров. Люди и больше пешком проходили. Была бы цель. И уверенно шагая по абсолютно пустой дороге под лучами безжалостного, даже в этот утренний час, солнца, они ни секунды не сомневались — дойдут…
38 мин, 8 сек 1194
— Это для взрослых логичней. А детям интереснее сказка. Кстати, о метеорите, — у Янки аж глаза загорелись, когда она вспомнила. — Там в книжке статья была интересная. Там автор по косвенным признакам связывает падение метеорита с великим голодом 1601-1603 годов. Якобы, именно упоминаемая летописями красная комета, появившаяся в небе в начале царствования Бориса Годунова и принятая современниками за знак божественного неодобрения новой царской династии, и была тем метеоритом, столкновение которого с Землей привело к глобальным изменениям климата. Аномальная жара, опустынивание некогда плодородных земель, в результате — три страшных голодных года, когда весь урожай был полностью уничтожен невиданной прежде засухой. Ну а дальше — голодные бунты, эпидемия холеры, да и просто массовая гибель людей от голода. Полностью вымерший город, по мнению автора той статьи, лишь частный случай охватившего страну бедствия. Ну а, учитывая, что дальше начинается Смута — гражданская война, польская, шведская интервенция — неудивительно, что в таком хаосе судьба местных горожан никого не заинтересовала и куда именно они ушли из ставшего непригодным для жизни района никто не зафиксировал.
— Интересное исследование, — кивает Егор. — Главный вывод мне особенно нравится: в таком хаосе никто ничего не понял, — он усмехается, озорно, открыто, и тянет Яну к ближайшей стене. — Смотри, что покажу.
Они присаживаются у стены на корточки, и он начинает отгребать песок, закрывающий ее основание. Яна с интересом начинает помогать. А в сердце вновь вползает страх. Змея. Вот они сейчас разроют, а там змея. Змеиная нора. И ее укусят за руку, а монах сказал, спасти не успеть… Ей слышится шорох. Что-то длинное лениво скользит по песку, чуть раздвигая песчинки. Ш-ш-ш-шипение. Или шепот? Яна с криком вскакивает на ноги, затравленно оглядывается. Никого. Только ветер. И метет вдоль улицы песчаная поземка, совсем как в ее снах. И город смотрит на нее провалами окон, проломами дверей. И веет холодом — жутким, нездешним. А солнце слепит глаза — беспощадное, колючее. Жжет, но не согревает.
— Да стой же ты, — руки Егора неожиданно хватают ее поперек туловища. А она, оказывается, уже бежала. Или только пятилась, затравленно оглядываясь вокруг? Не заметила. — Говорил же, держись за меня, не отпускай. Я про резонаторы не шутил. Усилят малейший страх. А потом — как монах предсказывал: и прогнившие доски, и укусившие змеи, и безумие в безводной пустыне.
— Но з-зачем здесь резонаторы? — в его руках покой возвращался. Не мгновенно, но страхи отступали. И она могла вновь смотреть по сторонам безбоязненно. — И откуда ты знаешь? И почему на тебя не действует?
— Как я уже сказал, я один из тех, кто их ставил, — он целует ее в висок. Ей кажется, что поцелуй прожигает его насквозь. — А ставил, как нетрудно догадаться, для того, чтоб этот город так и остался заброшенным. Чтоб здесь не проводили исследований, — его губы скользят по ее скуле. — Не бродили толпами туристы, — он чуть касается уголка ее губ, но тут же вновь отстраняется. — Не создавали музей. — его губы легко касаются шеи, и каждый его поцелуй — ожог, болезненный и сладкий, заставляющий сбиваться дыхание и терять нить беседы. — Чтоб у якобы проклятого города была очень дурная слава, — он обводит горячим языком мочку ее уха.
Она чуть вскрикивает, ей кажется, кровь внутри нее горит. Но она пытается сосредоточиться. Не поддаться на его провокации, они едва знакомы.
— Зачем вам… дурная слава?
— Чтоб сюда тянулись разве что авантюристы-экстремалы. Те, чья гибель никого не удивит, ведь они и «на ровном месте» способны отыскать себе приключений.
— Но зачем? — кажется, она повторяется с вопросами. — Для чего вам их гибель? И кому это «вам»? — если бы от прикосновений его огненных губ так не кружилась голова, она бы, наверное, испугалась его откровений куда больше, чем шорохов пустого города.
Но он держал ее. Крепко, но бережно. И даже его дыхание обжигало.
— Идем. Я же хотел тебе показать, — он вновь возвращает ее к тому месту, где они пытались откопать основание стены. Он откопал. И она ясно видит следы огня.
— Все давно засыпал песок, — негромко рассказывает меж тем Егор. — Но ты можешь убрать его от любой стены в любой части города. И везде увидишь ту же картину. Жидкий огонь бежал когда-то по улицам города, проникал сквозь стены, затекая во дворы и дома. Жег, но не сжигал. Пугал, но не убивал. Монахи не зря заговорили про чертей. Ведь они ясно видели город, основание которого горит, но не сгорает. Словно адская сковорода, поставленная на медленный огонь.
— Так не бывает. Ты тоже поверил сказкам.
— Это не сказка, — наклонившись, Егор медленно проводит рукой по обожженной части стены. И она вспыхивает, и течет огонь, как вода, заливая улицу, затапливая ноги. Яна смотрит на свои кроссовки, погрузившиеся в огонь, на шнурки, по которым бежали змейки алого пламени. Они не горят, они просто… в огне! А ногам больно. Больно, их обжигает!
— Интересное исследование, — кивает Егор. — Главный вывод мне особенно нравится: в таком хаосе никто ничего не понял, — он усмехается, озорно, открыто, и тянет Яну к ближайшей стене. — Смотри, что покажу.
Они присаживаются у стены на корточки, и он начинает отгребать песок, закрывающий ее основание. Яна с интересом начинает помогать. А в сердце вновь вползает страх. Змея. Вот они сейчас разроют, а там змея. Змеиная нора. И ее укусят за руку, а монах сказал, спасти не успеть… Ей слышится шорох. Что-то длинное лениво скользит по песку, чуть раздвигая песчинки. Ш-ш-ш-шипение. Или шепот? Яна с криком вскакивает на ноги, затравленно оглядывается. Никого. Только ветер. И метет вдоль улицы песчаная поземка, совсем как в ее снах. И город смотрит на нее провалами окон, проломами дверей. И веет холодом — жутким, нездешним. А солнце слепит глаза — беспощадное, колючее. Жжет, но не согревает.
— Да стой же ты, — руки Егора неожиданно хватают ее поперек туловища. А она, оказывается, уже бежала. Или только пятилась, затравленно оглядываясь вокруг? Не заметила. — Говорил же, держись за меня, не отпускай. Я про резонаторы не шутил. Усилят малейший страх. А потом — как монах предсказывал: и прогнившие доски, и укусившие змеи, и безумие в безводной пустыне.
— Но з-зачем здесь резонаторы? — в его руках покой возвращался. Не мгновенно, но страхи отступали. И она могла вновь смотреть по сторонам безбоязненно. — И откуда ты знаешь? И почему на тебя не действует?
— Как я уже сказал, я один из тех, кто их ставил, — он целует ее в висок. Ей кажется, что поцелуй прожигает его насквозь. — А ставил, как нетрудно догадаться, для того, чтоб этот город так и остался заброшенным. Чтоб здесь не проводили исследований, — его губы скользят по ее скуле. — Не бродили толпами туристы, — он чуть касается уголка ее губ, но тут же вновь отстраняется. — Не создавали музей. — его губы легко касаются шеи, и каждый его поцелуй — ожог, болезненный и сладкий, заставляющий сбиваться дыхание и терять нить беседы. — Чтоб у якобы проклятого города была очень дурная слава, — он обводит горячим языком мочку ее уха.
Она чуть вскрикивает, ей кажется, кровь внутри нее горит. Но она пытается сосредоточиться. Не поддаться на его провокации, они едва знакомы.
— Зачем вам… дурная слава?
— Чтоб сюда тянулись разве что авантюристы-экстремалы. Те, чья гибель никого не удивит, ведь они и «на ровном месте» способны отыскать себе приключений.
— Но зачем? — кажется, она повторяется с вопросами. — Для чего вам их гибель? И кому это «вам»? — если бы от прикосновений его огненных губ так не кружилась голова, она бы, наверное, испугалась его откровений куда больше, чем шорохов пустого города.
Но он держал ее. Крепко, но бережно. И даже его дыхание обжигало.
— Идем. Я же хотел тебе показать, — он вновь возвращает ее к тому месту, где они пытались откопать основание стены. Он откопал. И она ясно видит следы огня.
— Все давно засыпал песок, — негромко рассказывает меж тем Егор. — Но ты можешь убрать его от любой стены в любой части города. И везде увидишь ту же картину. Жидкий огонь бежал когда-то по улицам города, проникал сквозь стены, затекая во дворы и дома. Жег, но не сжигал. Пугал, но не убивал. Монахи не зря заговорили про чертей. Ведь они ясно видели город, основание которого горит, но не сгорает. Словно адская сковорода, поставленная на медленный огонь.
— Так не бывает. Ты тоже поверил сказкам.
— Это не сказка, — наклонившись, Егор медленно проводит рукой по обожженной части стены. И она вспыхивает, и течет огонь, как вода, заливая улицу, затапливая ноги. Яна смотрит на свои кроссовки, погрузившиеся в огонь, на шнурки, по которым бежали змейки алого пламени. Они не горят, они просто… в огне! А ногам больно. Больно, их обжигает!
Страница 8 из 11
