Грань равновесия

Поднявшись на крыльцо, он долго стоял перед дверью, разглядывая крохотные трещинки на крашеной поверхности, но потом, собравшись с духом, всё-таки вдавил кнопку звонка. Сначала ему показалось, что никто так и не откроет — уши заложило ватной тишиной, и за дверью, казалось, не было ни малейшего шевеления. Но потом послышался скрежет замка, и на пороге возник мистер Грейнджер. Смерил непутёвого зятя укоряющим взглядом.

— Я… — промямлил тот, заставляя себя не прятать глаза. — Мне нужно к Гермионе.

— Зачем? — мистер Грейнджер вопросительно поднял бровь и скрестил руки на груди, явно не желая облегчать его участь. Рон встряхнулся, немного беря себя в руки.

— Поговорить, — ответил твёрдо и подался вперёд. — Пожалуйста, мистер Грейнджер, мне очень нужно с ней поговорить!

Тот слегка отшатнулся:

— Она не хочет с тобой разговаривать.

Рон умолк на секунду, обдумывая ситуацию, потом вытянул шею и внезапно закричал в глубину дома, Грейнджеру за плечо:

— Гермиона! Пожалуйста, выйди! Мне очень нужно тебе кое-что сказать! Пожалуйста! Гермио…

— Прекрати! — резко оборвал его мистер Грейнджер. — Она очень расстроена, почти не спала сегодня. Да и Рози раскапризничалась — плакала ночь напролёт. Уходи. Придёшь позже.

— Но…

— Уходи!

— Не надо, папа, — в проёме возникла Гермиона — бледная, осунувшаяся, помятая и ещё более растрёпанная, чем обычно. Когда Рон увидел её — несчастную, совсем болезненную, — у него сжалось сердце.

— Герм… — он осип и прокашлялся. Смущённо покосился на так и продолжающего загораживать проход мистера Грейнджера, но тот не сдвинулся с места, демонстративно игнорируя невысказанный намёк. Неловко переступив с ноги на ногу, Рон снова обратил взгляд к Гермионе. — Не убегай, пожалуйста. Можно с тобой поговорить? Я всё объясню.

Та поколебалась, неуверенно прикусив губу, и Рон поспешил добавить:

— Всего одну минуту! Пожалуйста!

Гермиона повернулась к отцу, через силу улыбнулась ему, успокаивающе кивнув.

— Всё в порядке, пап, ты иди. Я сейчас.

Тот покачал головой, но послушался и, кинув на Рона предупреждающий взгляд, неохотно вернулся в дом. Гермиона поводила его взглядом, рассеянно смотря вслед и будто забыв о присутствии Рона. Тот кашлянул, привлекая внимание, и она наконец-то повернула голову, смотря с болью и обидой.

— Будешь спрашивать, почему я ушла? — спросила тихо.

— Не буду. — Он заметил промелькнувшее во взгляде напротив удивление — Гермиона явно пребывала в замешательстве от его нетипичного поведения. Склонила голову набок, настороженно и тихо спросила:

— И ты считаешь, тебе есть, что мне сказать?

— Да, — подтвердил тот, еле переводя дыхание.

Сердце билось, как сумасшедшее, перед глазами мельтешили какие-то точки, но голова была на удивление ясной, и Рон уже знал, что скажет сейчас. Возможно, после этого его проклянут навеки, отлучат от дочки, будут презирать до конца дней, но он больше так не мог. Он должен был сказать.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — хладнокровно начал он, чувствуя себя каким-то замороженным. — Я знаю, что я — мудак. Урод и засранец. Я должен был… — голос всё-таки подвёл, и Рон сглотнул, увлажняя пересохшее горло, — должен был сразу это прекратить. Да что там прекратить, я и начинать-то всё это не должен был…

— Что — «это»? — Гермиона вскинула на него огромные глаза.

— Мои измены, — ровно сообщил Рон приглушённым тоном. Он будто слышал себя со стороны, и собственный голос звучал незнакомо. — Я изменял тебе, Гермиона — всё это время, прости. Я… я ничего не мог с собой поделать, не мог этому сопротивляться. Это какое-то помутнение, — жестокие слова соскальзывали с языка, причиняя боль. Странно было говорить правду. Странно было, что правда не приносила облегчения.

Воцарилась долгая пауза — густая, взрывоопасная. Гермиона стояла с вытянувшимся лицом и молчала. Страшно было смотреть на неё, но Рон смотрел, подавляя мучительное желание броситься к ней, обнять, успокоить. Но нельзя, он не имел на это права теперь.

— Кто она? — нарушила, наконец, молчание Гермиона. На лице не читалось ни единой эмоции, словно она тоже замёрзла, как и Рон, и с трудом заставляла себя шевелиться.

Рон внутренне напрягся, собираясь с духом, зажмурился на секунду, набирая в лёгкие воздуха.

— Это не она, — выдавил глухо. — Это… он. Я изменял тебе с Малфоем.

Домой Рон вернулся почти к ночи. Весь этот длинный бестолковый день он шатался не пойми где, а потом сидел в баре, напиваясь в одиночестве. Память сбоила, отказывала, и он лишь урывками вспоминал, как после его признания Гермиона выгнала его взашей — тихо, даже без особого скандала — и велела не показываться ей на глаза. Обозвала грязным извращенцем, но он не мог её винить — в конце концов, нельзя обижаться на правду.

И лишь одно он осознавал чётко, почти сразу поверив и поняв: всё действительно кончено. Гермиона ушла от него.