Химера

Большая группа авиаторов, схватив механика за ноги, качает и бросает парня в небо. Механик, машет напряжёнными руками, но он не лётчик — удержаться в воздухе без самолёта не умеет, пикирует и, как утюг, врезается в танкиста, который скачет в это время на корове.

Корова отдала все мины фронту, она уже лежит и лёжа пагубно бездействует.

Зевакам это нравится, но им на месте не стоится. Они крикливо матерятся, вновь встают и падают, зевают, матерятся и встают…

Неожиданно для всех из дома, что на площади, на балкон вышел босой человек. Случайный прохожий подпрыгнул, вцепился зубами ему в большой палец, и повис. Босой хотел тряхнуть ногой, но у случайного заговорило в животе и он, сорвавшись, бросился бежать на пустыри.

Но не успел — взрыв разметал по небу лопухи.

С испуга кошка расцарапала себе ноздрю, а из обугленной воронки из земли вдруг вынырнул червяк, схватил упавшую в контузии ворону и затащил в свою звериную дыру…

И черепахи от волнения распрыгались и гулко застучали, ударяясь друг о друга черепками, ловя при этом обезумевших от взрыва птиц.

Возникла четверть воробья, затем вся стая. Она набросилась на этого прохожего, свалила с ног и, нецензурно выражаясь, расчирикалась, и начала пинать его…

Испугав воробьёв, пробежала шальная собака.

— Собака! — воскликнул несчастный.

— Что? — вдруг спросила и остановилась та.

— Ладно, иди…

— Есть! — ответила собака…

Внезапно налетели мухи. Зудя и гнусавя, насели, заползали в ранах.

Избитый прохожий чихнул.

Мухи взмыли, жужжа, закружили.

Кружили, кружили и вдруг загудели — а это уже самолеты, как мухи гоняют друг друга…

Затем, гулко яростно взвыв, они перестроились, сделали крюк, ослепили блестящим крылом и взвились покорять бесконечную высь.

Всё выше, выше, выше, выше… далеко-далеко… в даль далёкую безвозвратную«…»

Хан во сне громко хрюкал, пыхтел и участвовал, но потом постепенно утих.

«… Внезапно эскадра вернулась.»

Оттуда из небытия, из места в котором исчезла последняя точка, вдруг, снова завыло — завыло ужасно и невыносимо. Грозя и сияя, визжа и ревя, мерцая смертельными иглами, эскадра отвесно и неотвратимо, как тысяча молний, ринулась на Хана«…»

Он вскрикнул и выгнулся, как эпилептик…

«… но в самый последний момент, всё распалось, как пыль, как пепел, как труха, и всё осыпалось, осело на него холодным снегом.»

Лишь один самолет не успел — не исчез — замахал воронёными крыльями, сел на провод и каркнул«…»

Броуновское сердцебиение.

«… облака, засиженные мухами»…

Исчезло всё.

Внезапный луч чёрного света.

Луч, идущий поперёк.

Луч, поглощающий все стены, пыль и тряпки, лестницу и Хана.

Вдруг, луч всё выплюнул.

И нет луча.

Всё замерло.

Волнение не сразу овладевало Ханом.

Словно нудные зимние сумерки разлилось оно, заполняя все щели и неприметно увлекая сознание в бездну безумного мрака, отравленного ядом ожидания несчастья неотвратимого, необъяснимого и тем ужасного.

Неслышное, но ощутимое неведомыми струнами, гудение подобно инфразвуку, неведомо откуда появилось, отнимая разум — всё стало рушиться, дрожать и растворяться в пустоте, при этом, оставаясь целым…

От мрака отделилась тень.

Хан до предела напряг свое тело — его колотило в ознобе.

Тень приближалась.

Она остановилась возле Хана, склонила голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.

В руках её была тень мёртвого ребёнка.

Но вдруг, всё с грохотом оборвалось и полетело в бездну и там внезапно раскололось и распалось, как гигантский молот, с неимоверной скоростью сорвавшись с неба, попал на твердь огромной наковальни и разлетелся в пыль — капля крови со лба мертвой тени упала на дрогнувшее веко Хана.

Он корчился.

Другие капли отовсюду — со всех углов и стен и потолка и пола вдруг полетели ему в веки, как будь-то, он был центром притяжения, и больно разбиваясь, растекались тёплой кровью по лицу.

И всюду был запах и привкус металла…

Беспомощно скуля и защищаясь нервными руками, Хан сполз с лежанки, вминаясь в пол и укрываясь от кровавого дождя, стащил с ноги кед.

Так и проснулся.

Тени, как не бывало.

Увидел над собой свой кед. Разжал пальцы. Кед упал на лицо.

Хан сжался, перевернулся на живот и тихо затрясся.

Так плачут малые сиротки, от горя, беззащитности и одиночества, забившись в глухой уголок от всех и всего мира.

Чувства горестные и печальные искажали лицо, но зеркало рамой давило в висок. Хан поднял его, массируя больное место. Рукавом стёр с зеркала пыль, размазал грязь слезами по лицу, и вновь в который раз вгляделся в отражение.

Это была не кровь.

Это чумазые разводы на лице.

«В том мире — в зазеркалье — за этой плоской гранью нет эмоций. Там нет желаний! Одно сплошное механическое отражение. Я трогаю и чувствую родинку здесь, а там в отражении, я её трогаю, но не чувствую. Там она у меня справа. Здесь — слева.»

Почему или «там» или«здесь»?

Почему нельзя быть всюду? Всюду присутствовать сильно и властно!

Как гадко терзают потребности! Как нудно мучают желания! Как отделить их, чтобы властвовать?