Химера

Найти такую точку, с которой можно было бы реально управлять желанием — хотеть и не хотеть! Тогда я стал бы Богом! Тогда не стало бы ужасных мук!

Как я бессилен!

Как мне худо!

А, может быть, реальный — это я, который там?

И я, который там, тоже не чувствую боли, которая здесь?

А, может быть, здешняя боль там наслаждение?

Но чем реальное желание отлично от фантазии? Что в жизни реально и что нереально? Построенное здание — реальность, но сделано оно искусственно — сперва воображением и уж потом руками! Роман написан и инсценирован или снят в кино, актёры в нём играют, но действуют реально! И зрители переживают реально! И «тот» и«этот» мир реален! Всё воплощается!

Жизнь — выдумка?

А для чего родятся, если умирают? В чём суть божественного смысла?

А что, если космос и все его звёзды, планеты и дыры — реально ощутимая материя, но выдумка?

Что есть реальность?

И для чего они?

Не наркотик ли пища и воздух? Без них, ведь, тоже никуда!

Тогда, что жизнь? Что в ней желание и страсть?

И что в ней ценного?

Жить для того, чтобы дышать, дышать для того, чтобы жить и опять жить, чтобы дышать? Какой смысл во всей этой замкнутой колбасе?

Сплошной процесс…

И что я значу в нём?

Как я устал!

От чего мне так худо?

Избавиться бы от всего!

Держась за зеркало, как за икону, Хан всё смотрел в него, пока так, сидя на полу и навалившись грудью на лежанку, не уснул, склонив на руку голову.

Время исчезло.

Небесные, нежные склянки и светлые хоры пронзили пространство, и всё озарилось сиянием.

Поверхность зеркала набухла, задрожала ртутью и вспучилась — из неё появилась рука. Она на мгновение замерла, словно слушая ощущения, затем, двинулась далее и следом за нею возникла вторая. Две руки, как резину, раздвинули раму, и из светящейся поверхности возникла голова…

Такая же торчащая щетина… такие же чумазые разводы на лице…

Она осмотрела подвал и двинулась далее.

За нею стали появляться шея, плечи, грудь…

Вылупившись по пояс, словно сантехник из люка, этот фантом внимательно оглядел спящего, осторожно окончательно выбрался из рамок, аккуратно опустил зеркало за топчан, чтобы оно не упало и не брякнуло.

На корточках, как воробей, он посидел немного на топчане, наблюдая Хана.

Глядя на его родинку, потрогал свою…

Улыбнулся нежно и осторожно слез с лежанки.

Сунул руку сквозь стену. Вынул. Осмотрел лестницу, потрогал её пальчиком, подтянулся на ней пару раз, обошел вокруг лежанки и спящего и, глядя на Хана, сел рядом, как Хан.

Положил свою голову на топчан, идеально скопировав Хана.

Хан продрог — содрогнулся во сне.

Ханя встал, поднял кед, осторожно пытался надеть его Хану на ногу.

Хан резко дёрнул ногой.

Ханя ласково погладил Хана по плечу.

Хан дернулся во сне и пару раз ударил воздух, словно крикнул: отвяжись — оставь меня!

Покорно попятился Ханя и медленно скрылся в стене.

Вдруг и резко Хан проснулся.

Вдруг и резко обернулся, оглянулся, потрогал то место, которое кто-то погладил, задумался…

Тупо глядя пред собой, сел на топчан, опершись в него руками. Простонал болезненно, сгребая горстью покрывало. Порывисто бросился к лестнице и глянул вверх.

Но там всё тот же слабый свет и тишина.

Заметил в горсти покрывало, которое сдёрнул в порыве.

Усмехнулся.

Решил поправить ложе. Поднял покрывало, чтобы накинуть его на топчан и только начал опускать, окаменел — там за топчаном стоял человек и, стуча себя пальцем по правой ноздре, жизнерадостно улыбался и даже хихикал.

Вскрикнув, Хан загородился от видения накидкой и зажмурился. Но тут же бросил тряпку.

Там за накидкой было пусто.

Хан осторожно потыкал пространство, пошарил руками воздух, разозлился и гневно вопя, начал бить пустоту. Ушибся ногой и поранил об стену кулак.

Чувство боли усмирило.

Непроизвольно сел на одр. Поднял забытый кед, надел.

Сидел некоторое мгновение тихо. Но гневно истерично стал дубасить кулаком:

— Дрянь! Дрянь! Дрянь! — и это заглушало даже боль в ноге и раненой руке.

Ханя вышел с бинтом из стены и подсев, осторожно и нежно погладил его по горячей спине.

Вскрикнув, Хан обернулся и, вскрикнув, заехал явлению прямо в лицо пятерней, от чего, выронив бинт, тот схватился за глаз и, сутулясь от боли, ушел, пятясь в стену.

— Милиция! — воскликнул Хан в истерике и съехал на пол. И съежился там в лихорадочной тряске, скуля, тупо глядя на голую стену.

Из стены вышел мент и, приложив ладонь к фуражке, вежливо сказал:

— Милиция.

— Что!? — замер Хан.

— Что? — удивился участливо мент.

Глядя на родинку правой ноздри, на его прищуренный слезящийся глаз, непроизвольно шаря по карманам трясущимися руками, Хан достал щепотку порошка, не глядя, сыпнул на своё запястье и уже поднес к носу, как вдруг, спохватился:

— Лекарство! — осклабился он, извиняясь и отрицательно мотая головой…

Мент напряженно следил за рукой и, когда та направилась к носу, даже накренился телом вперед, но одобряюще расслабился, когда Хан опомнился и ловко смахнул порошок.

Довольно согласился:

— Лекарство, — и даже одобрительно кивнул.