Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
274 мин, 58 сек 14260
— Комитет? Это кто? Скуратова говорит, из интерната. У нас мальчик пропал, за лыжниками увязался. Что? Возвращают из-за погоды всех? А мальчика нет с ними? Не знаете? Орлов Серёжа…
А по долине, где проходила трасса гонок, уже мчалось несколько аэросаней, высланных из рудника. Они неслись навстречу передовым лыжникам. Пропеллер ревел в вихрящихся облаках снега. Сани летели сквозь снежную бурю, словно сами порождённые метелью. Пурга уже заметала вешки, отмечавшие дистанцию, алые флажки волочились в ветре по выросшим сугробам. С каждой минутой муть сгущалась над равниной всё более и более. Казалось, что она готова сейчас схватиться и затвердеть, как гипс.
Когда аэросани встречали кого-нибудь из гонщиков, мотор стихал, и тогда было слышно, как через рупор с борта кричат:
— Кончай! Кончай гонку! Пурга идёт! Отменяется все! Давай к автобусам, здесь, у рудника!
Через полчаса к гостинице, где был назначен сбор, стали подъезжать автобусы. Из них вылезали с лыжами участники гонки. Они вбегали в вестибюль, тёрли застывшие руки и щеки, прыгали на месте, обогреваясь.
— Спасибо ещё, что аэросани с рудника навстречу выслали, — возбуждённо проговорила Маша Богданова, дуя на свои маленькие красные руки, — а то бы досталось нам! Ну и метёт!
Дядя Федя проверял вернувшихся по списку.
— Товарищи, давайте-ка проверим — никто не отстал? Аболин! Тут? Так. Акулиничев имеется? Богданова? Вижу, тут. Бегичев? Гаранин…
Метель била снегом в стекла. Порой удары ветра со снегом сотрясали, казалось, все здание гостиницы. Дядя Федя продолжал выкликать:
— Сафронова… Селищев… Так. Скура… Ах да, не участвовала.
Он уже вычеркнул карандашом имя Наташи из списка, как вдруг из-за спин окруживших его лыжников раздался голос:
— Я здесь… Только сейчас не в этом же дело!
— Верно, поздновато спохватилась, Наташенька, — острила Маша Богданова.
— Ребята, я хочу вам сказать… как вы можете? Раз такое случилось… — Низкий, грудной голос Наташи, обычно такой спокойный, заметно осел в дрожи.
— Да что уж тут сейчас говорить, — усмехнулся дядя Федя.
— Да вы слушаете? Я к вам, как к людям, а вы… — начала было Наташа, но махнула рукой и резко повернулась.
В это время, легко раскидывая всех, к дяде Феде приблизилась Олимпиада Гавриловна, вышедшая из соседней комнаты. Она была взволнована.
— Слышали? Из комитета звонили, — мальчик заблудился из интерната. Увязался за вами и пропал.
Все оглянулись на то место, где только что стояла Наташа, но было уже поздно. В резко двинувшихся стёклах вертящейся входной двери мелькнула её фигура. Вот она показалась за окном, освещённая качающимся, мутным от снегового кипения светом фонаря, и исчезла в темноте. Только медленно вращалась ещё тяжёлая входная дверь со стеклянными переборками.
Все кинулись вдогонку, но застряли в вертушке, задержались, а когда выскочили на улицу, там уже никого не было. Напрасно кричали в темноту:
— Погоди, Скуратова! Вернись, ведь мы же не знали!
— Вот, ей-богу! Не кругло как всё вышло… — приговаривал торопливо дядя Федя.
Маша Богданова схватилась за щеку:
— Ой, ребята, нехорошо как получилось! Она к нам за подмогой, а мы ей смешки. Ведь пропадёт одна. Она на лыжах кинулась, вон след. А задувает-то как, темень какая! Что делать будем? Я считаю, всем надо идти.
Кто-то ещё пробовал кричать в беснующуюся мутную тьму:
— Наташа-а-а! Скуратова-а-а! Стой!
Ветер возвращал им эти крики вместе с горстями колючего снега.
— Аболин, — распоряжался дядя Федя, — звони на рудник и в аэропорт — пускай навстречу высылают искать и по радио пусть объявят.
Не прошло и десяти минут, как от гостиницы стали один за другим уноситься в ревущую тьму лыжники с зажжёнными факелами. Вскоре ветер донёс прерывистый гудок с рудников, заголосила сирена обогатительной фабрики. Гудки то утихали, то снова взвывали, сливаясь с рёвом пурги. Тревожные голоса их давали направление тем, кто вышел на поиски пропавшего.
В парикмахерской гостиницы «Новый Урал» тётя Липа на всякий случай сунула боты Адриана Онисимовича в шкаф, заперла дверцу на два оборота, спрятала ключ в карман и стала в дверях, скрестив богатырские руки на груди, как неумолимый и бдительный страж. Тут её и застал бедный парикмахер.
— Если вы полагаете, что это меня остановит, то глубоко ошибаетесь, — произнёс он, оглядев Олимпиаду Гавриловну снизу вверх, для чего ему пришлось высоко и гордо закинуть голову.
Затем он молча обвязал шею толстым шарфом, поднял бобриковый воротник пальто и, повернувшись решительно, зашагал к дверям, где стояли у косяка лыжи.
— Ну что вы с собой и со мной делаете только! В такой мороз и без ботиков! — В отчаянии тётя Липа распахнула шкаф и брякнула к ногам Дрыжика так и подскочившие боты на резиновой подошве, сверху суконные, системы «прощай молодость», как их называют спортсмены.
Адриан Онисимович быстро напялил боты, щёлкнул застёжками, захватил лыжи и выбежал вслед за спешившими спортсменами.
Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой вьюга, ой вьюга,
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага.
А. Блок
А по долине, где проходила трасса гонок, уже мчалось несколько аэросаней, высланных из рудника. Они неслись навстречу передовым лыжникам. Пропеллер ревел в вихрящихся облаках снега. Сани летели сквозь снежную бурю, словно сами порождённые метелью. Пурга уже заметала вешки, отмечавшие дистанцию, алые флажки волочились в ветре по выросшим сугробам. С каждой минутой муть сгущалась над равниной всё более и более. Казалось, что она готова сейчас схватиться и затвердеть, как гипс.
Когда аэросани встречали кого-нибудь из гонщиков, мотор стихал, и тогда было слышно, как через рупор с борта кричат:
— Кончай! Кончай гонку! Пурга идёт! Отменяется все! Давай к автобусам, здесь, у рудника!
Через полчаса к гостинице, где был назначен сбор, стали подъезжать автобусы. Из них вылезали с лыжами участники гонки. Они вбегали в вестибюль, тёрли застывшие руки и щеки, прыгали на месте, обогреваясь.
— Спасибо ещё, что аэросани с рудника навстречу выслали, — возбуждённо проговорила Маша Богданова, дуя на свои маленькие красные руки, — а то бы досталось нам! Ну и метёт!
Дядя Федя проверял вернувшихся по списку.
— Товарищи, давайте-ка проверим — никто не отстал? Аболин! Тут? Так. Акулиничев имеется? Богданова? Вижу, тут. Бегичев? Гаранин…
Метель била снегом в стекла. Порой удары ветра со снегом сотрясали, казалось, все здание гостиницы. Дядя Федя продолжал выкликать:
— Сафронова… Селищев… Так. Скура… Ах да, не участвовала.
Он уже вычеркнул карандашом имя Наташи из списка, как вдруг из-за спин окруживших его лыжников раздался голос:
— Я здесь… Только сейчас не в этом же дело!
— Верно, поздновато спохватилась, Наташенька, — острила Маша Богданова.
— Ребята, я хочу вам сказать… как вы можете? Раз такое случилось… — Низкий, грудной голос Наташи, обычно такой спокойный, заметно осел в дрожи.
— Да что уж тут сейчас говорить, — усмехнулся дядя Федя.
— Да вы слушаете? Я к вам, как к людям, а вы… — начала было Наташа, но махнула рукой и резко повернулась.
В это время, легко раскидывая всех, к дяде Феде приблизилась Олимпиада Гавриловна, вышедшая из соседней комнаты. Она была взволнована.
— Слышали? Из комитета звонили, — мальчик заблудился из интерната. Увязался за вами и пропал.
Все оглянулись на то место, где только что стояла Наташа, но было уже поздно. В резко двинувшихся стёклах вертящейся входной двери мелькнула её фигура. Вот она показалась за окном, освещённая качающимся, мутным от снегового кипения светом фонаря, и исчезла в темноте. Только медленно вращалась ещё тяжёлая входная дверь со стеклянными переборками.
Все кинулись вдогонку, но застряли в вертушке, задержались, а когда выскочили на улицу, там уже никого не было. Напрасно кричали в темноту:
— Погоди, Скуратова! Вернись, ведь мы же не знали!
— Вот, ей-богу! Не кругло как всё вышло… — приговаривал торопливо дядя Федя.
Маша Богданова схватилась за щеку:
— Ой, ребята, нехорошо как получилось! Она к нам за подмогой, а мы ей смешки. Ведь пропадёт одна. Она на лыжах кинулась, вон след. А задувает-то как, темень какая! Что делать будем? Я считаю, всем надо идти.
Кто-то ещё пробовал кричать в беснующуюся мутную тьму:
— Наташа-а-а! Скуратова-а-а! Стой!
Ветер возвращал им эти крики вместе с горстями колючего снега.
— Аболин, — распоряжался дядя Федя, — звони на рудник и в аэропорт — пускай навстречу высылают искать и по радио пусть объявят.
Не прошло и десяти минут, как от гостиницы стали один за другим уноситься в ревущую тьму лыжники с зажжёнными факелами. Вскоре ветер донёс прерывистый гудок с рудников, заголосила сирена обогатительной фабрики. Гудки то утихали, то снова взвывали, сливаясь с рёвом пурги. Тревожные голоса их давали направление тем, кто вышел на поиски пропавшего.
В парикмахерской гостиницы «Новый Урал» тётя Липа на всякий случай сунула боты Адриана Онисимовича в шкаф, заперла дверцу на два оборота, спрятала ключ в карман и стала в дверях, скрестив богатырские руки на груди, как неумолимый и бдительный страж. Тут её и застал бедный парикмахер.
— Если вы полагаете, что это меня остановит, то глубоко ошибаетесь, — произнёс он, оглядев Олимпиаду Гавриловну снизу вверх, для чего ему пришлось высоко и гордо закинуть голову.
Затем он молча обвязал шею толстым шарфом, поднял бобриковый воротник пальто и, повернувшись решительно, зашагал к дверям, где стояли у косяка лыжи.
— Ну что вы с собой и со мной делаете только! В такой мороз и без ботиков! — В отчаянии тётя Липа распахнула шкаф и брякнула к ногам Дрыжика так и подскочившие боты на резиновой подошве, сверху суконные, системы «прощай молодость», как их называют спортсмены.
Адриан Онисимович быстро напялил боты, щёлкнул застёжками, захватил лыжи и выбежал вслед за спешившими спортсменами.
Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой вьюга, ой вьюга,
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага.
А. Блок
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 25 из 78
