Хохотун

Я дышала, вглядываясь в ослепительную темноту спальни, и чувствовала, что плыву в этой тьме вместе с кроватью, покачиваясь на волнах. Голова слегка кружилась, а потом я осознала, что хочу пить. Очень хочу, так что горло раздирает — проклятая черешня, этот сорт был хуже соленой рыбы.

Пока в темноте я нашаривала стены и дверь, ударила палец о ножку кровати и с трудом сдержала вскрик. Сдержала, а потом ударила второй палец и все-таки коротко взвыла от боли.

— Проклятье… — это вышло едва слышно прошипеть, но стало легче.

Я стала осторожнее, и ручка двери нашлась легко, а в кабинете уже горели свечи и камин — тот, впрочем, уже догорал.

Аккуратно, стараясь быть неслышимой, налила в стакан воды из графина и скривилась, сделав первый глоток. Вода оказалась отвратительно-теплой. Как и в умывальне. Пришлось допивать воду, а вместе с ней исчезал сон. Я определенно выспалась за всю неделю здесь, раз ерундовый кошмар способен так на меня подействовать — а сердце еще колотилось и от сна, и от ударов о ножки кровати.

— С кем воюешь, милая?

— С кроватью. Прости, я не хотела тебя будить.

Артемус стоял на пороге кабинета, кутался в домашнюю мантию и имел заспанный вид. Я улыбнулась против воли, и мне незамедлительно ответили тем же.

— И каков счет?

— Два ушибленных пальца и ни одной царапины. Два — ноль, полагаю.

— Завтра же их спилим и сравняем счет, — пообещал он. — Хорошей ночи, Энни.

— Хорошей…

Он ушел, закрыв дверь, а я так и осталась стоять с пустым стаканом. Глупая ситуация, мне показалось, что он задержится, но, видимо, рана все еще его беспокоила. Тут же вспомнилось, как несколько лет назад на меня напали хаммериты, и сам Артемус лечил меня. На выздоровление ушло тоже около недели или даже больше — и это только синяки, ссадины и ушибы внутренних органов. А у него странная рана, и очень удивительно, что не попали в печень.

Тогда не стало бы ни улыбок, ни глупых обещаний сравнять счет с коварной кроватью.

Бесшумно отворилась дверь в спальню, и, забравшись под одеяло, я прижалась к его спине.

— Мне приснился кошмар… а потом захотелось воды. А сейчас захотелось к тебе. Я разительно не умею сдерживать свои желания. Прости.

Артемус рывком повернулся, чуть зашипел от боли, но, не дав мне дернуться, заключил в кольцо своих рук. Поцеловал висок и туда же прошептал.

— Зато я умею, — прошептал так, что короткие волоски на голове зашевелились.

— Умеешь. И я умею, просто оно пришлось к слову и из двух бессмысленных фактов получилось что-то романтично-осмысленное. Игра словами.

Я поцеловала его, прижимаясь к губам, запуская руки в короткие седые волосы, и понимая, что это я сама к нему пришла. Пришла и собиралась остаться, и как бы тут отстоять собственное решение, когда враг я сама. Ведь совсем нехорошо приходить в чужую постель и требовать соблюдения приличий.

Нехорошо, но так хочется просто обнять и лежать рядом, чувствовать тяжесть рук и полный покой.

Но если когда-нибудь я или кто-то другой не успеет к нему и не успеет ко мне, станет совсем горько и больно. Разумеется, в любом случае станет очень больно, но хоть от горечи избавлю нас.

Артемус целовал шею, прижимая руками мои плечи к постели.

— Я должна объяснить…

Для самой себя, потому что слова, произнесенные вслух, закрепляют зыбкое решение.

— Я знаю, — ударение на «я». — Ты испугалась, что я мог умереть и оставить тебя одну. Испугалась, что отказывала мне, перенося близость до лучших времен, но без толку. Ты испугалась и поняла, что будешь чувствовать свою вину и будешь бесконечно сожалеть.

— Изо дня в день.

Он был не совсем прав, но вину я бы действительно ощущала, и сожаление.

Я покорилась. Он целовал шею, плечи, когда снял пижамную рубашку — медленно, заставляя мурашки бегать по телу. Мне было хорошо и страшно одновременно, и я не знала, что творится с моим лицом — какие выражения он видит. Ужас, удовольствие, напряжение или вообще что-то неподходящее? Все же — кто знает это мое лицо.

Вскоре он выпустил мои плечи, и я завладела его руками, покрывала их мелкими поцелуями. Нужно было на чем-то сосредоточиться, а руки я всегда любила — его особенно. Артемус не мешал, только внимательно смотрел, как я целую ладони, локти, крепкие плечи, горячую кожу под ушами, грудь. Смотрел, пока мог смотреть, а потом медленно, словно боясь испугать окончательно, раздевал — ведь там оставалось-то. Я не знала, сколько времени прошло, но сердце удалось успокоить, не отрываясь от его кожи. Страх медленно уходил, оставляя после себя удовольствие не столько от его прикосновений, сколько от своих. Давно хотела вот так без ограничений его трогать. Давно хотела целовать.

— Не бойся.

Я боялась, но выхода сама себе не оставила.

А когда Артемус, легко скользнув руками по бедрам, зарылся ими в волосы и легонько сжал лицо, вдруг успокоилась. Осталось только тягучее удовольствие и горячая кожа.

… руки…

… ладони на груди…

… колено между ног…

… тяжесть его тела и легкий стон от боли, когда рука случайно задела рану.

— Прости.

— Прощу.