Холм

Я видел массивный лес; поля усеянные рожью; каких-то людей занимающихся своими делами. После меня переносило в опустошенную тёмно-серую местность, где завывал ветер, и от этого мрачного вида становилось не по себе. Я пытался вглядеться вдаль, но ничего кроме угрюмой тьмы не мог разглядеть. Небо заволокла туча, такая же зловещая, что стёрлась граница между сводом и горизонтом. Безжалостный, пугающий хор григорианских монахов страшно резал слух и отдавался в висках. Эти хоралы, сопровождаемые колоколом, были столь необычны, что казалось, будто я попал в преисподнюю и весь свет померк в моих глазах. Тем временем звучание усиливалось, порождая раскаты грома, оглушая своим боем мой слух. Сверкание молний было столь ужасным, что хотелось закопаться в землю и этим найти спасение от надвигающейся катастрофы.

Я очнулся от удушья. Оказалось, что я уткнулся носом в подушку и этим перекрыл доступ воздуха. Видения в миг растворились, я уселся поперёк кровати, пытаясь проанализировать увиденное. Так я делал всегда, когда ужасы одолевали меня во сне, и не в силах терпеть это издевательство мозговой атаки, отгонял от себя эту напасть, пытаясь отвлечься. И надо заметить, что это часто спасало. После такого пробуждения я падал замертво и уже ничего не видел: сны оставляли меня в покое. Но в этот раз был совсем другой случай. В ночном мраке комнаты отчётливо слышались удары в моей груди. И как не пытался я объяснить себе сон — у меня ничего не получалось. В конце концов, глаза сами сомкнулись, я рухнул на подушку и отключился.

Разбитая асфальтовая дорожка петляла вдоль кирпичной стены кладбища. Я хорошо её знал, так как по ней можно было добраться до городского парка, значительно сократив путь. Большие листья лопуха и высокие ветви крапивы иногда затрудняли дорогу, но мне было легко лавировать меж этих препятствий даже в бермудах. В городском парке был пруд и такое соседство ничуть не смущало отдыхающих раз-другой окунуться в водоём.

В годы, когда стояла невыносимая жара толпы народа, высыпали к пруду, организуя стихийный пляж, и плескались в мутной воде. Я тоже сюда часто приходил в жаркие дни, спасаясь от городского пекла. В такое время это место напоминало Иерусалим, где паломники искали избавления от всех невзгод. Но сейчас жара спала, да и многочисленная толпа находилась за городом, так что, осторожно обходя колючий репейник и крапиву, я шёл в парк просто отдохнуть и собраться с мыслями. В стене из-под потрескавшейся с годами и погодой краски уныло выглядывали выцветшие кирпичи. Всё это создавало гнетущее зрелище, тем более что в мыслях я иногда переносил себя по ту сторону стены.

Чувство скорби никогда не покидало это место, а внешний вид только усиливал его. Чёрные вороны громко каркнули над головой и испуганные рассыпались по веткам близлежащих деревьев. Я поспешил покинуть эту обитель печали и ускорил шаг. И вдруг мой взгляд упал на возвышающийся неподалёку от дорожки небольшой холм, заросший травой. Впрочем, я и раньше знал о его существовании, но в этот раз он настойчиво и упрямо заставлял смотреть на себя, словно намекая на какую-то тайну. Я замедлил шаг и подошёл поближе. Своей формой он напоминал насыпь как на грядке, но земля на нём была плотной, прессованной, края которой поползли вниз. Я стоял будто околдованный, пытаясь прочитать неведомое внутри холма. Он каким-то неестественным образом тянул к себе, и от осознавания этого у меня похолодело внутри. Но вскоре наваждение меня отпустило, я огляделся кругом и пошёл своей дорогой, отягощённый странным впечатлением. Перед моими глазами всё время стоял этот холм. В таком состоянии я пробыл до самого вечера, пока на небе не расстелилось звёздное одеяло, с серебряным полумесяцем.