Холодные сердца: украденное счастье

Запустив руки в волосы, я с силой дернула себя за слипшиеся грязные пряди, но это не избавило меня от кошмара, а только усилило головную боль. Я перевела взгляд на противоположную стену, сплошь состоявшую из железных прутьев; за ними виднелся узкий коридор, освещенный несколькими факелами. Захотелось снова потерять сознание, ничего не знать и не чувствовать, но я могла только визжать так, как не визжала никогда, и рыдать, закрыв лицо руками и вновь и вновь бессмысленно призывая Тома. Мой голос звонко разносился по этому ужасному тесному месту, эхом возвращаясь ко мне.

Милорд никогда не простит меня. Накажет, возненавидит за глупость и несообразительность, за то, что я позволила аврорам забрать себя, за то, что не смогла найти его, за то, что не сохранила нашего ребенка… И я более чем заслуживаю этой тесной и сырой камеры: ведь мне так хотелось быть преданной моему Повелителю, но я не оправдала ни его надежд, ни своих желаний. И я совершенно недостойна его любви.

Из моей груди вырвался еще один судорожный всхлип, на большее я уже не была способна. Сквозь собственные стоны я могла различить еле слышные звуки падающих капель. Они стучали размеренно, монотонно, словно отсчитывая, сколько времени я уже пробыла за этой решеткой; это были звуки отчаяния, обреченности. Кажется, я снова начала впадать в забытье. Сидела в углу, обхватив себя руками, стиснув зубы и закрыв глаза, чтобы больше ничего не чувствовать.

Неизвестно, сколько времени я оставалась в таком положении, но в какой-то миг стук капель прервался неясным посторонним шорохом. Кто-то пришел оттуда, из внешнего мира, и хотел повидаться со мной. Впрочем, от апатии мне даже не хотелось реагировать на это — я даже не пошевелилась. А потом услышала тихий вздох, почувствовала легкое прикосновение к своему плечу, едва уловимый, но такой знакомый терпкий аромат духов — все это неожиданно ворвалось в эти угрюмые коридоры, заставив меня тут же поднять голову и открыть глаза. Ничего не изменилось — серая камера, лужа крови, тусклый свет факелов, вот только по ту сторону зарешеченной стены на корточках сидела Нарцисса. Она просунула руку сквозь прутья и держала меня за плечо, словно пытаясь успокоить, и я тут же попыталась взять себя в руки и не выдавать того, что чувствую на самом деле.

— Белла… — мне показалось, что голос Нарциссы звучит хрипло, как будто бы она недавно плакала.

Вполне возможно, что так оно и было: Цисси, в отличие от меня, никогда не прятала своих эмоций, чем была совсем не похожа на истинную слизеринку. Рассматривая сестру, я отметила, что выглядит она, как всегда, великолепно: темная мантия, расшитая дорогой серебряной нитью, под ней светлое шелковое платье, а на голове — идеально уложенные волосы, перевязанные белой лентой. Наверное, сейчас мы с ней составляли еще больший контраст, чем прежде: изящная, утонченная светская дама и несчастная, потрепанная женщина неопределенного возраста в грязной, окровавленной и порванной мантии. Не в состоянии смотреть на средоточие света и свободы, которое являла собой сестра, я резко отвернулась от нее, скинув руку со своего плеча. Цисси от неожиданности отпрянула от решетки, я услышала шорох юбок и звук ее каблуков. Сестра выпрямилась, но не сводила с меня взгляда. И только сейчас, когда на ее лицо упал неяркий свет факела, я разглядела, что ее глаза опухли и покраснели, а под ними залегли темные пятна.

— Белла, я… — так же хрипло проговорила она. — Мне очень жаль, милая, это… ужасно.

Кажется, сейчас Нарцисса говорила не о моем заключении, а о том, о чем я предпочитала даже не думать. Она всхлипнула, и в следующий раз, когда я подняла глаза на сестру, то увидела, что она вытирает слезы кружевным платком.

— Прости, Белла, я не хотела, просто… — прошептала Нарцисса и тут же снова присела на корточки, оказавшись от меня на расстоянии вытянутой руки.

Я устало откинула голову назад и вздохнула.

— Зачем ты пришла, Цисси?

Сестра явно не ожидала такого вопроса, но я действительно не понимала этого. Только сейчас я отчетливо осознала, что не хочу видеть абсолютно никого — по крайней мере, пока не притупится боль от двух моих недавних потерь.

— Я переживаю за тебя, Беллатрикс, — сказала Нарцисса ровным голосом, наконец совладав с собой и перестав всхлипывать. — Я не хочу… видеть тебя здесь.

Я только нервно пожала плечами.

— Какая разница? — прохрипела я. — Лучше бы ты сейчас беспокоилась о муже, ведь он тоже угодил в Азкабан, а если нет — то в скором времени будет сидеть в соседней со мной камере.

Мне почему-то захотелось сделать ей больно, заставить испытывать хотя бы малую долю того, что чувствую я, потеряв любимого и ребенка. Я злилась, хотя и не знала, на кого и за что. Наверное, виной всему было осознание собственной беспомощности и невозможности что-либо изменить, чувство усталости и безысходности.

— Люциуса оправдали, — сухо сказала Нарцисса. — Вчера вечером на суде его признали пострадавшим от заклятия Повиновения, наложенного Темным Лордом.