Хранитель

Лыкова оказалась шустрей тех, кто остался наверху. Я даже не успела понять, как она оседлала меня, вцепившись в шею костлявыми пальцами, пиная острыми коленками сзади. Падая, я подмяла под себя Кирилла, одной рукой пыталась сзади оттащить визжащую и хлюпающую пьянь, а другой на ощупь искала хоть что-нибудь, чем можно ударить. На пару минут хватка ослабла, вроде Лыкова свалилась. Но тут же оглушила острая боль в спине, а мозг взорвался нестерпимым фейерверком. Под руку, наконец-то, что-то попалось, обожгло ладонь острой болью. В то же мгновение пальцы Лыковой вцепились в волосы. Она дернула так, что хрустнули позвонки в шее, а хруст отдался долгим эхом в голове. В ответ я ударила осколком, зажатым в руке, кромсая свои и чужие пальцы, обрезая пряди собственных волос. А когда пьяница все-таки отвалилась, я в каком-то исступлении продолжала бить, долго, не глядя, куда попадаю. Скорчившееся на полу тело уже не должно было подавать признаки жизни, но остекленевшие ненавистью глаза продолжали вращаться сами по себе, а окровавленный рот выплевывал слова вперемешку со слюной:

— Отда-а-а-ай, гни-ида-а-а! Отда-а-а-ай!

Боковым зрением я заметила движение справа, а в туманящееся кровавой дымкой сознание ворвался крик:

— Мама!

Я не успела всего на секунду, врезалась в захлопнувшуюся перед носом дверь подъезда. Там, снаружи, уже не было крика, вообще не было нормальных звуков. Только хлюпанье, чавканье, скрип «половиц» и хихиканье. Я несколько раз попыталась выбить дверь, бросаясь на нее с разбегу всем телом. Если бы могла — просочилась бы наружу через решетки на окнах — но смогла только просунуть руку, за которую тут же кто-то ухватился. Извернувшись, поймала склизкие пальцы и с наслаждением раздавила, вслушиваясь в обиженное подвывание. И заметалась по подъезду.

Черный вход: дверь не поддалась, наверно закрыта снаружи. Вход в подвал: может и открыт, но путь к нему преграждает решетка-дверь с амбарным замком. Попыталась расшатать решетки на окнах, но металлические штыри глубоко вделаны в стены, бетон даже не думал крошиться.

Потом методично пошла проверять квартиры по всем этажам, ища открытую. Почему-то я была уверена, что в доме никого нет, хотя отовсюду доносился до смерти надоевший скрип «половиц». На седьмом этаже — все ниже девятого — нашлась слабенькая дверь, которую удалось вышибить со второго раза.

… ХРАНИТЕЛЬ ПРИНЕСЕТ С СОБОЙ ОГОНЬ

И КАПЛЮ ИСЦЕЛЯЮЩУЮ КРОВИ…

Картина, открывшаяся с балкона, должна была вызвать приступ тошноты. Но, видимо, все чувства и нормальные ощущения были выбиты ударом Лыковой. Зато стало ясно, куда делись все жильцы. И кто чего стоил. Внизу был бал изголодавшейся гнили, жрущей все, что попадалось под руку… нет, прямо в рот. Некоторые уже нелюди не имели рук или ног, могли передвигаться только ползком. Но даже так пытались дотянуться до соседа, чтобы отгрызть кусок такой же гнили. Интересно, долго еще выдержит мой мозг? Взгляд остановился на относительно целом нелюде, стоящем прямо под «моим» балконом. Он словно почувствовал мой взгляд и поднял голову. Лыков-старший. В тупых глазах мелькнуло узнавание, или мне показалось, он оскалился — и откусил кусок от чего-то зажатого в руке. Потом помахал мне этим чем-то, оказавшимся чье-то оторванной рукой с остатком рукава. Эмблема на рукаве была знакома: череп с костями, который с гордостью выставлял перед всеми Игорь. Плохо соображая, я подняла с пола балкона какой-то ящик и уронила точнехонько на мразь, лыбящуюся внизу. Мерзко хлюпнуло. И со всех сторон к месиву под ящиком поползли остальные.

И тут я увидела Кирилла. Он лежал на асфальте возле детской площадки, вроде целый. Почему среди всеобщей голодной оргии его обошли, даже не думалось. Просто отлегло от сердца. Лицо Кирилла снова было белым, как в больнице. Память встрепенулась — снова перед глазами возникла палата, провода, капельница, мониторы медицинской аппаратуры. Только все это виделось в тумане. Реальными были только серые полуруки-полуобрубки, ползущие к неподвижному телу по белой простыне…