Хранитель

Как же больно! Кажется, что лопатки и ребра самостоятельно выворачиваются и отрываются от позвонков и вылезают наружу. И горячо! Жжет в груди. Изжога подступает к горлу, пламенем сушит губы… Чтобы не упасть, я судорожно вцепилась в поручень балкона, не ощутив привычной твердости металла под пальцами. Железка прямо на глазах меняла цвет: красный, оранжевый, желтовато-белый. И вдруг металл стал плавиться, тяжелые светящиеся капли медленно срывались и падали вниз. Каждый выдох бы нестерпимо горяч, хотя вдох на пару секунд приносил прохладу в обожженные легкие. Позвоночник, казалось, жил собственной жизнью, отделившись от ребер, и извивался, как змея, а руки… Вместо нормальных человеческих рук в плавящийся балконный поручень вцепились чешуйчатые когтистые лапы, увеличивающиеся с каждой секундой в размерах. И крик, вырвавшийся из горла, был не криком, а струей пламени, растворившей в себе остатки балконного ограждения и стоящее перед домом дерево, прихватив ползавших под ним тварей. Позвоночник вроде бы разросся и развернулся вниз и в стороны, причиняя невыносимую боль, заставляя выплевывать новые и новые струи огня вместо крика. Одновременно сзади раздался грохот и треск, посыпались куски стекла и бетона. А справа, из-за спины вывернулся огромный… хвост, покрытый зеленовато-черной чешуей и заканчивающийся мощным матово-черным наконечником.

Я падала вниз…, нет, вверх… судорожно изогнулась, словно могла перевернуться в воздухе, как кошка. Не перевернулась. Хвост исчез из поля зрения. Сверху или сзади несколько раз схлопнулся воздух, как если бы раскрылся парашют, удерживая тело в воздухе, не давай упасть. Да какой там упасть! — быстро поднимая вверх. В стеклах противоположного дома промелькнуло отражение: длинное зелено-черное тело с огромными крыльями, извивающийся змеей хвост, мощные когтистые лапы, распахнутая зубастая пасть на удлиненной морде, язычки пламени, подрагивающие в пасти и красные горящие нечеловеческие глаза — несмотря на цвет, казавшиеся ледяными. Еще пара медленных, но сильных взмахов крыльями — и дом-высотка сразу оказался детским кубиком в ряду таких же. А между ними еле двигались серо-зеленые точки. Воздух вокруг стал не просто густым, а почти твердым. Ветер же был похож на мощный прибой, беспомощно разбивающийся о могучее тело. И мысли перестали вяло копошиться в голове, выстроились ровными сверкающими рядами ледяных искр, несущих терабайты информации. Глаза видели мир хрупким, крохотным и далеким, совсем чужим. Но в то же время различалась каждая травинка на земле или трещина на асфальте. Взмахи крыльев отзывались в сознании музыкой, которой вторил стон рушашихся баррикад все больше густеющего воздуха. Выше!… Там не будет преград. Шевельнулась теплая чужая мысль-червячок, напомнила забытое слово «свобода». Не вновь обретенная, а та, что была всегда, та, что суть существования…

Среди копошащихся внизу точек взгляд выхватил белую, чем-то отличавшуюся от остальных, каким-то теплом и ощущением давно знакомого прикосновения. Мысль уютно обернулась вокруг сверкающей терабайтовой искры, напоминая детскую руку, осторожно выводящую контуры изящного черно-зеленого хвоста на белом листе бумаги и глиттерную надпись «Хранитель». У меня было имя! Имя, данное существом, лежащим без движения там, внизу.

Несколько искр сорвались из сознания вниз, рассыпались еле заметным сверкающим туманом, окутывая все вокруг, впитывая движение всего, что попадало в туман, анализируя, считывая ощущения, чувства и мысли живых существ, передавая поток полученной информации обратно. Черно-зеленая тень медленно парила над обезумевшим городом, постепенно создавая для себя картину того, что происходило внизу, откуда искрящийся туман приносил волны злобы, примитивного желания жрать просто ради того, чтобы жрать, а еще пустоты, безмыслия и бесчувствия. В сознании Хранителя рисовались образы существ, представлявших собой миры, замкнувшиеся на себе. Вычеркнувшие все, что находилось за пределами хрупких противных тел, ставших центром самих себя. И заражавших все вокруг чудовищным убийственным эгоизмом. Крохотные камерные миры, не имевшие перспективы развития и жизни вообще, даже не стремящиеся к выживанию, к своей смерти или к убийству себе подобных. Просто живущие ради жратвы в текущий момент. Это было понятно, но скучно и бессмысленно. А еще не было обратной связи и возникало чувство голода, постепенно растущего информационного голода. Только видение — детская рука, рисующая черные крылья — отозвалось на мощный информационный потом Хранителя. И еще робкие, потерянные в общей бессмысленности всплески: слабый росток дерева, окруженный любовью и заботой; обрывки грустных стихов «о добре и зле»; монета, брошенная в копилку бездомного; чьи-то руки, пытающиеся согреть остывшее тельце подстреленной птицы. Редкие, но сильные образы, насыщенные чувством и информацией о мире, поднимались с туманом и находили свое место в сверкающих рядах памяти и сознания Хранителя.