Альтернативная космология «Хроник Шеола» основана на идее о проклятом мире, созданном как противовес реальному миру. Но в то же время Шеол дополняет наш мир, поддерживая некое вселенское равновесие. Пересечение с вечным пост-апокалипсисом реалий Шеола может быть смертельно опасным для нас с вами, однако и в проклятом мире сохраняется некое подобие порядка, достаточного для существования разумной жизни…
54 мин, 38 сек 3898
Людей на улицах было мало. Я вообще порой забывал, когда видел людей. Постоянно слышалось какое-то экзотическое протяжное пение, опавшие листья взметались в воздух вертикально вверх, а не падали вниз. Мало того, по ночам можно было видеть, как безумно пляшут в черной бездне мертвые звезды, и странные существа, одев глухие капюшоны, ходили по улицам и иногда стучали своими костлявыми пальцами в окна на первых этажах… потом людям снились странные сны, они заколачивали окна и спали днем, а ночью ходили по комнате и варили пресную, пустую гречневую кашу.
Я держал жену за руку. Большой палец у меня замерз, я его подогнул и спрятал в теплой девичьей ладошке.
— Хочешь апельсин?
Я сказал, что хочу. На самом деле я не хотел апельсин, но я всегда голодный, сколько себя помню; я всегда хотел есть и спать. Странно, но я никогда не помнил себя сытым. И выспавшимся. Так что хоть апельсин, хоть целиковая живая свинья — все едино.
Она сняла перчатки и почистила мне апельсин. раздалось коротенькое «Миу!» — Ты его слишком сильно зажал, он сейчас блеванет. Не умеешь ты с котятами обращаться! Кстати… Я вот чищу апельсин и думаю — а вдруг ему больно? Или траве больно…
— Всем больно. Птицам больно, траве больно, деревьям больно. Мы живем в океане боли.
Теперь я обратился к котенку и театральным тоном сказал ему: «Мы живем в океане боли!» — Не слушай его, кисенок, он плохой дядя! Он вообще пищит потому, что ко мне хочет, не хочет он у тебя сидеть!
— Нет, хочет!
Я уже прожевывал апельсин. Он холодным метеоритом упал в пещеры моего кишечника.
— Если мы живем в океане боли, то давно должны в нем утонуть. И нечего маленькому котенку пудрить мозги.
— Утонуть?! Мы уже сделали это.
Внезапно из-за очередной бетонной гробницы, именуемой в народе «многоквартирный дом», вырулил ребенок. Это была девочка лет четырех, в розовой курточке, в белой шапочке с помпоном. Помпон казался на ее маленькой голове второй шерстяной головой. Девочка тащила за собой игрушечный грузовик, полный фантиками от конфет и новогодними елочными шарами.
Девочка неотрывно следила за котенком, который покоился в руках моей жены. Следила, как подсолнух следит за солнцем. Жена, заметив это, нарочно сказала, обращаясь к котенку:
— Оторву тебе гооолову на память!
Потом обернулась, вылупив глаза и высунув язык, сказала ребенку: «Ыыыыыыыы!».
Девочка ахнула и зашлась в истерическом плаче. Кинув грузовичок с елочными игрушками, она побежала в сторону дороги, и, едва успев перебежать, скрылась за громадой заброшенного поезда, который иногда появлялся в любом случайном месте и на огромной скорости сносил все, на что мог наткнуться. Железная громада, воняя ржавчиной и дизелем, процарапала асфальт и пробила насквозь стоящее впереди здание почты, а потом какой-то супермаркет а-ля «просрочка».
В воздух поднялись белые листья конвертов и черные ошметки гнилых овощей и фруктов, пахнущих пенсионерами. Мы шли к больнице. Начало темнеть.
На территории больницы, в бытовке, сидел Укушенный Дурачок. Он пил коктейль «Виноградный день» и тихонечко посмеивался. На небе стали появляться первые звезды. Они враждебно глазели на нас троих — на Меня, Жену и Котенка, тихая угроза и насмешка исходила из этих покойницких очей, а тонкий, острый как серп полумесяц напоминал рога, на которые мы будем нанизаны, когда отойдем на тот свет.
— Ну…? Куда?
— Не знаю я, куда… Черт… Сердце разрывается, веришь?! Как представлю, что он будет сидеть на этой земле, которая к утру покроется инеем…
— У тебя такой голос, будто ты сейчас заплачешь…
— Я не заплачу! Замерз я… Я правда волнуюсь!
Мы подошли к глухому, закрытому стальными дверями гаражу. Там гнили машины «Скорой помощи», покинутые эры назад.
— Сейчас, подожди меня здесь… около хозяйственного корпуса есть мусорка, найду там коробку, соорудить нашей дочери квартиру.
Жена уселась на бетонную плиту и осталась с котенком. В темноте ее фигура постепенно слилась с окружающей меня воющей ночью.
Вытряхнув из коробки использованные шприцы, упаковки от ампул и грязный памперс, я закрыл ее, прорезал дырку — «дверь» для дочери, и пошел к Жене. Позади меня раздался приглушенный металлический грохот, будто кто-то рылся в контейнере. Обернувшись, я увидел оживший памперс, который выглядывал из мусорного бака и корчил мерзкие рожи. Вместо ног у него были маленькие щупальца из использованных дренажей для ран, а руки заменяли по шприцу. Он корчил рожи и колотил иголочками своих рук по контейнеру.
Поняв, что это отвратительное дитя детских задниц может представлять угрозу для котенка, я, порывшись в сумке, достал оттуда листок бумаги, и, воспламенив его зажигалкой, поднес к этой отвратительной твари. Памперс, охваченный пламенем, метался в своем помойном крематории, а потом съежился и, видимо, подох.
Жена все сидела на камне, лаская котенка. Я посадил его в коробку, которую прислонил к стене и прикрыл травой, по боками прижав кирпичами.
— Завтра утром приди, проведай кисенка… Я не должна была рожать ее, так как у нас проблемы с жильем.
Я держал жену за руку. Большой палец у меня замерз, я его подогнул и спрятал в теплой девичьей ладошке.
— Хочешь апельсин?
Я сказал, что хочу. На самом деле я не хотел апельсин, но я всегда голодный, сколько себя помню; я всегда хотел есть и спать. Странно, но я никогда не помнил себя сытым. И выспавшимся. Так что хоть апельсин, хоть целиковая живая свинья — все едино.
Она сняла перчатки и почистила мне апельсин. раздалось коротенькое «Миу!» — Ты его слишком сильно зажал, он сейчас блеванет. Не умеешь ты с котятами обращаться! Кстати… Я вот чищу апельсин и думаю — а вдруг ему больно? Или траве больно…
— Всем больно. Птицам больно, траве больно, деревьям больно. Мы живем в океане боли.
Теперь я обратился к котенку и театральным тоном сказал ему: «Мы живем в океане боли!» — Не слушай его, кисенок, он плохой дядя! Он вообще пищит потому, что ко мне хочет, не хочет он у тебя сидеть!
— Нет, хочет!
Я уже прожевывал апельсин. Он холодным метеоритом упал в пещеры моего кишечника.
— Если мы живем в океане боли, то давно должны в нем утонуть. И нечего маленькому котенку пудрить мозги.
— Утонуть?! Мы уже сделали это.
Внезапно из-за очередной бетонной гробницы, именуемой в народе «многоквартирный дом», вырулил ребенок. Это была девочка лет четырех, в розовой курточке, в белой шапочке с помпоном. Помпон казался на ее маленькой голове второй шерстяной головой. Девочка тащила за собой игрушечный грузовик, полный фантиками от конфет и новогодними елочными шарами.
Девочка неотрывно следила за котенком, который покоился в руках моей жены. Следила, как подсолнух следит за солнцем. Жена, заметив это, нарочно сказала, обращаясь к котенку:
— Оторву тебе гооолову на память!
Потом обернулась, вылупив глаза и высунув язык, сказала ребенку: «Ыыыыыыыы!».
Девочка ахнула и зашлась в истерическом плаче. Кинув грузовичок с елочными игрушками, она побежала в сторону дороги, и, едва успев перебежать, скрылась за громадой заброшенного поезда, который иногда появлялся в любом случайном месте и на огромной скорости сносил все, на что мог наткнуться. Железная громада, воняя ржавчиной и дизелем, процарапала асфальт и пробила насквозь стоящее впереди здание почты, а потом какой-то супермаркет а-ля «просрочка».
В воздух поднялись белые листья конвертов и черные ошметки гнилых овощей и фруктов, пахнущих пенсионерами. Мы шли к больнице. Начало темнеть.
На территории больницы, в бытовке, сидел Укушенный Дурачок. Он пил коктейль «Виноградный день» и тихонечко посмеивался. На небе стали появляться первые звезды. Они враждебно глазели на нас троих — на Меня, Жену и Котенка, тихая угроза и насмешка исходила из этих покойницких очей, а тонкий, острый как серп полумесяц напоминал рога, на которые мы будем нанизаны, когда отойдем на тот свет.
— Ну…? Куда?
— Не знаю я, куда… Черт… Сердце разрывается, веришь?! Как представлю, что он будет сидеть на этой земле, которая к утру покроется инеем…
— У тебя такой голос, будто ты сейчас заплачешь…
— Я не заплачу! Замерз я… Я правда волнуюсь!
Мы подошли к глухому, закрытому стальными дверями гаражу. Там гнили машины «Скорой помощи», покинутые эры назад.
— Сейчас, подожди меня здесь… около хозяйственного корпуса есть мусорка, найду там коробку, соорудить нашей дочери квартиру.
Жена уселась на бетонную плиту и осталась с котенком. В темноте ее фигура постепенно слилась с окружающей меня воющей ночью.
Вытряхнув из коробки использованные шприцы, упаковки от ампул и грязный памперс, я закрыл ее, прорезал дырку — «дверь» для дочери, и пошел к Жене. Позади меня раздался приглушенный металлический грохот, будто кто-то рылся в контейнере. Обернувшись, я увидел оживший памперс, который выглядывал из мусорного бака и корчил мерзкие рожи. Вместо ног у него были маленькие щупальца из использованных дренажей для ран, а руки заменяли по шприцу. Он корчил рожи и колотил иголочками своих рук по контейнеру.
Поняв, что это отвратительное дитя детских задниц может представлять угрозу для котенка, я, порывшись в сумке, достал оттуда листок бумаги, и, воспламенив его зажигалкой, поднес к этой отвратительной твари. Памперс, охваченный пламенем, метался в своем помойном крематории, а потом съежился и, видимо, подох.
Жена все сидела на камне, лаская котенка. Я посадил его в коробку, которую прислонил к стене и прикрыл травой, по боками прижав кирпичами.
— Завтра утром приди, проведай кисенка… Я не должна была рожать ее, так как у нас проблемы с жильем.
Страница 15 из 17
