Хроники Шеола

— А он ЕСТЬ. Найдешь сегодня. Впрочем, не важно… Суть в том что над заводом туч нет, над ним всегда черное звездное небо, в любое время исчезнувших суток. Поезда с рафинированной тоской ездят далеко и возят ее в город. Там ее продают в продуктовых магазинах и в палатках на базаре, в аптеках, где старушки стоят за ней в очереди; ее развозят в больницы — исключительно ночью, чтобы добавить в водопровод и донести ее таким образом к неспокойно спящим пациентам, лежащим в тесных кушетках, которые воняют спиртом и мочой. Там, в ординаторской, сидят красные от коньяка врачи, и ТОСКА смешивается с табачным дымом, висящим в воздухе. Еще она течет с мертвых звезд в заброшенные здания, что стоят на набережной, и потом впадает в реку. Тут уже поезда не требуются… Ты найдешь ее под мостом, а еще около Городской больницы № 2, где старушки вдыхают ее вместе с кислородом, когда тщетно обнимают свои кислородные подушки, будто цепляясь за оставшиеся годы жизни.

— Я видел, как ночью в трамвае ТОСКУ несли тетки, одетые в одинаковые стеганые пальто, брюки, и большие плоские шапки с меховой оторочкой. Куда они ее несли?!

— Они добавляют ее в настольные лампы, которые включают детям, когда те приходят из школы и делают уроки. Поэтому так тоскливо становится, когда ты идешь вечером и смотришь на многочисленные окна, горящие желтым светом загробного мира. Хрущевки это гробницы, а шкафы с побитыми молью вещами — саркофаги. Люди думают, что живут. Я вот спился, и вижу реальность такой, какой она является на самом деле.

Тут незнакомец громко рыгнул, обдав меня запахом перегара, потом встал, неловко забрался на насыпь, раскинул руки и заорал:

— Они заклинали ее ИМЕНАМИ БОГА! Животные рехнулись и стали собираться в стайки… Грызуны сходились со всей степи и подыхали, образуя своими тельцами странные символы на телах полей. Сатана-СатанОвич! Ухахахаха! Ахахахах!

Я развернулся и пошел домой, не став смотреть продолжение спектакля. Сзади меня нарастал гул и шаманский ритм поющего железа. Крик пьянчуги потонул в этом оркестре ржавчины и инея. Из окна поезда высунулась усатая отекшая морда, потом появились руки, державшие здоровую стеклянную банку. Руки кинули банку куда-то, она в замедленном темпе влетела мне в лоб. Я потерял сознание и проснулся в хрущевке, где отключили электричество и горячую воду. Чтобы отмыться от маслянистой холодной жидкости, в которой плавали маленькие подобия звезд, пришлось разогревать воду на газу и мыться при свечах. Поужинал я «роллтоном» и парой яблок, которые вчера сорвал в саду той больницы, в которой работал. Мне снились отекшие врачи, серые полицейские и катарактные бабки, у которых руки в гипсе.

Я стоял около циклопического здания, имя которому — Родильный дом. На углах его крыши горели ритуальные жаровни; языки пламени плясали на ветру, освещали низкое, серое небо. Позади меня рабочие разбирали тротуар, и грохот отбойных молотков смешивался с ревом огней. Я терялся в догадках насчет того, что именно расположено на высоте крыши, которая упиралась в самое небо. Ассоциации возникали самые разные — от металлоперерабатывающего завода до то́фета, места жертвоприношения младенцев Молоху. Я мерил шагами асфальт, на котором были написаны отцовские поздравления; безымянные папаши оставляли таким образом след в истори своего города. Я сразу представил, как радостная жирная баба выносит кричаще-пищащий сверток, а непонятный мужичина отставляет банку пива, дабы освободить руки от этой непосильной ноши, и взять другую-своего отпрыска.

В голове, время от времени, билось слово: «Когда?!».

Внезапно позади меня раздался знакомый голос:

— Штож! Это было довольно легко! Вот, возьми, ему холодно…

Обернувшись, я увидел Жену. Она стояла в расстегнутом пальто, на ветру, словно змея пламени, плясал ее шарф. Протянув ко мне руки, подала маленький, но нарядный сверток. Он помещался в двух ладонях. Потом начала спешно застегивать пальто, понюхала свои волосы, натянула трикотажные перчатки.

Да, именно «Штож». Не «Что ж».

Я держал сверток на уровне лица. Мне в глаза смотрел котенок, затянутый в кружевные пеленки. Котенок был черный и глазастый. Потом послышалось сдавленное «Миииииуу…» — Ээээ… Кхем… Ну ладно. Почему тебя отпустили так рано?!

— Сказали, что это особый случай, вот и отпустили. Говорю, я быстро отделалась.

— Куда мы его денем? Сердце разрывается, но всех ведь домой не заберешь… У меня кошачье перенаселение. Кстати, это кто? В смысле это кот или кошка?

Не дожидаясь ответа, я распеленал котенка, повернул его к себе задницей, задрал хвост, дунул под него.

«Мммммиииииииууууу!».

Это оказалась девочка. Я засунул котенка за отворот пальто, и мы пошли в неизвестном направлении.