Хрущ

Я натужно улыбнулась и поцеловала старушку в сморщенную щеку. Повернулась и пошла прочь, смахнув навернувшиеся слезы в коридоре.

Через два дня у меня выдался свободный вечер и я поспешила навестить тетю Агу. Червячок совести заставил пойти. Кто знает, может больше и не удастся свидеться. Тетушка то хорохорилась. Но, поди, знай.

Агафью Петровну застала за чтением пухлого глянцевого журнала.

Гламурненько, подумала я. Значит, действительно дело идет на поправку.

— Анечка!

Тетя отложила журнал и сняла очки с кончика носа.

— Как ваше самочувствие, тетя?

— Ооо, отлично. Я же говорила тебе, не беспокойся. Доктора, решили перестраховаться и подержать еще пару дней. А я тебе так скажу, они только зря место держат. Я готова домой.

В палате устойчиво витал запах свежей земляники.

— Ну, ну, — возразила я.

— Врачам видней. Тетушка отмахнулась.

— Это хорошо, что ты пришла. И в самом деле, я не вечная, а тут такое дело … — Надумали все-таки продавать квартиру.., — я замолчала на полуслове, встретив гневный взгляд Агафьи.

— Ты дочка, послушай, только не перебивай. Нельзя, ну никак нельзя продавать квартиру. И дом нельзя разрешать сносить. Тетушка вновь нахмурилась, заметив, что я удивленно приподняла брови.

— Все дело в Черныше, — я не удержалась и разочарованно вздохнула.

Сядь и слушай, — скомандовала Агафья голосом, не терпящим возражения. Я присела на краешек кровати.

Помнишь моего мужа?

Ну, что вы тетя Ага. Я же не чужая.

Да. Да именно, — забормотала она … когда его не стало, я ведь места себе не находила. Ты меня знаешь я старой закалки, все в себе держала. Сейчас модно в церковь ходить, а я не могу. Не мое это. Не верю я попам и все тут, — голос смягчился и она вновь превратилась в добрую тетю Агу.

Но и носить в себе было невмоготу. И вот однажды я возвращалась сама не своя. Продукты забыла в магазине, квитанцию на квартиру потеряла. Чуть мимо парадного своего не прошла. А тут Черныш навстречу. Лопочет что-то свое и протягивает мне что-то. Недолюбливала я его, ты знаешь, но и зла никогда на него не держала. Взяла в руки, а это книжка, порванная вся, без обложки, мятая, половины страниц нет. Выбросить хотела сразу мусор этот. А на первом листе дарственная надпись мужу моему, дяде твоему: «Однополчанину, другу, товарищу от однополчанина и друга!» Ту самую книгу, которую Федька со всеми книгами вынес, — тетя вытерла тыльной стороной ладони увлажнившиеся глаза.

А Черныш все лопотал что-то, еле разобрала. Оздно, Оздно… Поздно, догадалась, я потом. И не выдержала, расплакалась тогда навзрыд.

Пойдем, говорю Чернышу, — за упокой выпьешь. Проводил он меня и все лопотал и лопотал. Поел, а пить не стал. Прикоснулся лишь губами. Я ему вещи Федора собрала. Он только ботинки взял и потянул меня за руку.

Идем, — говорит. Да так четко, не заикаясь. А я ж не в себе была, так и пошла за ним. А он в подвал тянет. Это сейчас бы я не пошла, мало ли, что у больного в голове. Тюкнет по голове и никто не вспомнит про тетку Агафью, -она с укором посмотрела на меня, намекая на долгие годы разлуки.

Пришли в его подвал берлогу. Порядок у него, не так как у бомжей. Да, все такое старенькое, одеяло рваненькое, но чисто и порядок. А он дальше тянет и там, в полутьме среди труб отопления, стеллаж во всю стену от пола до потолка, клетчатые ячейки, как на почте. А в них разная дребедень. Обувь старая, тряпки, игрушки, книги вроде той, что он мне дал, — тетя посмотрела на меня.

Черныш встал напротив, показывает мне стеллаж и мычит что-то свое. Понимаешь?

А что, я должна, понять? Он же не в себе, тащит всякую дрянь с мусорника.

Вот и я не понимала, что он от меня хочет. А он мычит и тычет пальцем что-то уж очень требовательно. Присмотрелась я. А там на каждой ячейке номер, а всего ячеек восемьдесят.

Ну? — спросила я, не понимая и смотря все это время на покосившиеся рамы окон и унылый пейзаж голых деревьев за окном.

Ну как!? — возмутилась тетя — И квартир наших восемьдесят. Нашла я свою ячейку 76, а там обложка от книжки. Взяла в руки — Оздно… Я в ваш номер заглянула. А там кукла твоя Маша. Старая твоя любимая без руки, потрепанная.

Маша!? — вспомнила я и сразу повеяло детством, почему-то стало грустно.

Тетя все говорила и говорила, а мысли мои были далеко… Она рассказывала истории о нашем доме, о соседях, о жильцах, обо всех тех, кто давно исчез из моей жизни. Словно кадры старого кино, проносились образы в голове и от безвозвратного ушедшего детства, становилось все тоскливей и тоскливей. Кошки скреблись на душе от предчувствия чего-то нехорошего. Чего-то неотвратимого и ужасного.

Да ты не слушаешь совсем, — пробились сквозь ворох моих мыслей слова тети.

Извините, задумалась.

— … дом не простит, — уловила я последнюю фразу.

Устала, ты Аннушка. Ступай детка, потом как-нибудь заглянешь, поздно уже. Я покорно встала и направилась к дверям.

Черныша не обижайте, привет сердечный передавай ему от меня, если вдруг со мной, что случится, — голос оборвался.

— Ступай.

Из больницы позвонили через три дня.

— Анна Васильевна?