Никогда не полагал, что окажусь в забытом Богом лесном уголке на крайнем севере Московской области…
41 мин, 7 сек 4459
Как — ничего? — Маруся замерла, опустив растерянности ракетку. Воланчик нырнул в траву. — Я знаю, знаю, что будет… мне… страшно…
Что будет? — я подошел к ней, настораживаясь. Она уткнулась лицом мне в плечо…
Ничего не будет, о чем ты! — начинал я догадываться. — Чушь все это! — Титыч вздорный мужик! Успокойся!
Маруся рыдала.
Это случится, я знаю! — Шептала она — пусть! Что будет, то будет, только…
Что только?
Я люблю тебя! — выдохнула она, как в омут головой. — И ничего не требую взамен, ничего не прошу, просто хочу, чтобы ты любил меня сейчас! — ракетка выпала из ее рук.
Как никогда я чувствовал, что обязан исполнить свой долг. Перед этой маленькой несчастной женщиной, ради меня готовой принести свою жизнь в жертву непонятно каким темным силам. Мне не хотелось, я испытывал неловкость перед женой, но, чувствуя неотвратимость судьбы, я раздевал Марусю.
Сейчас… в туалет сбегаю! — прошептал смущенно, когда она осталась в одних трусиках, а сам в гараж побежал, за топором.
Когда вернулся, Маруся лежала на спине, подложив под голову куртку, и смотрела на небо. Заслышав шаги, она улыбнулась:
Небо сегодня… удивительное! — прошептала, не оборачиваясь, давая возможность незаметно спрятать в траве топор.
Бездонное! — подтакнул я, склоняясь и целуя ее тело.
Родной! — она выгибалась под ласками. — Как я ждала этой минуты. С самого твоего приезда!
В траве стрекотали кузнечики, ползали рыжие муравьи, прыгали зеленые блошки.
Я люблю тебя! — прохрипела Маруся, когда я вошел в нее. Она кричала так, что я боялся, как бы кто не услышал и закрывал ее рот рукой. Тогда она начинала непотребно хрипеть под моими пальцами так, что я вспоминал о топоре…
Рука нашарила его холодное лезвие… я подтянул его, перехватил за топорище. Маруся, счастливая, смотрела глаза в глаза. Я не выдержал, отвел взгляд.
Поцелуй! В последний раз!
Я поцеловал ее нежно в лоб, как покойника. Она прикрыла веки. Я взмахнул топором и … в бессилии опустил его.
Не могу! Не могу! — топор выпал из рук.
Родной! — она прижалась ко мне с самоотреченностью любящей женщины, готовой на все. — Я помогу тебе! Во имя любви! Я спасу тебя!
Со стороны села, урча пламенным мотором, выехала машина и скрылась за поворотом. Я проводил машину тоскующим взглядом, как провожают журавлей.
Маруся в любовно-предсмертном экстазе схватила топор и лезвием, быстро, так что я не успел опомниться, провела себе по горлу. Топор выпал из рук, кровь хлынула на зеленую траву. Обагренный кузнечик пытался выбраться из липкой горячей жижи, как из паутины. Наполовину расставшись с головой, Маруся задавила кузнечика. Я поднял, как хоругви, кровавый топор.
Сволочь! — раздался истошный крик. Я вздрогнул, удивленно взглянул на Марусю. Нет, она не любила меня, я не верил словам, женщина и перед смертью не бывает искренна, значит, она не могла с такой ненавистью кричать — Подлец!
Я обернулся. Кричала Машенька, невесть когда и откуда появившаяся. — Ты! Ты! Ты! — сжав кулаки, подступала она.
Я не убивал! Не убивал! Я объясню!
Ты изменил мне! Сволочь! Подлец! Свинья!
Маша! Машенька! Подожди! — я приблизился к ней, все еще держа топор в руках.
Изыди! Я верила, а ты! — она оттолкнула меня и, ссутулившись, побрела прочь. Меня обуяла горечь обиды. Почему? Почему никто не хочет понять? Я не виноват! Обстоятельства! Они сильнее меня! А измена и не измена вовсе, а последнее желание приговоренного.
Ступая бесшумно, я догнал жену, размахнулся и словно ракеткой по воланчику топором ударил в область седьмого шейного позвонка. Голова улетела в траву и покатилась, как футбольный мяч. Туловище сделало самостоятельно пару шагов по ходу движения и повалилось навзничь.
В пожарном пруду, расположенном рядом с лужайкой я отмылся от крови. Мысли в ключевой холодной воде пришли в порядок, приняли стройность.
«Срочно тела закопать! черепа освеживать и вывесить вместе с другими на колья. Жена, скажу, в Москву уехала, не выдюжила, не вынесла тишины, и уехала, а Маруся — откуда мне знать, куда делась Маруся. Мы поиграли в банбинтон, она ушла и больше я ее не видел! Траву… травку надо скосить, скормить кроликам, у соседки Бухтирихи есть кролики, остальное закрасить зеленой краской»…
В выходной день, в субботу, в лесничестве безлюдно. Лесники отдыхают по Окоемовским коттеджам. Я закопал тела на задворках, прикрыл свежую землю дерном, скосил траву, подкрасил недокошенное, снял скальпы и разделал черепа. Доставая мозги жены, я обливался слезами, вспоминал нашу безрадостную жизнь. Первое свидание, невинный поцелуй на скамейке ботанического сада, свадьбу, частые размолвки, два ребетенка, два выкидыша… маленькие семейные праздники… да, были и они, семейные праздники, только теперь трудно вспомнить какие…
Перед домом, на кольях я выставил черепа. Титыч был прав. Два свинских, среди черепов Андреича, Кухлевского, Маши и Маруси сильно не выделялись и вполне могли сойти за черепа людей другой национальности. У джигита Гайваза, наверное, был такой. У Мбхптыча уж точь в точь!
Что будет? — я подошел к ней, настораживаясь. Она уткнулась лицом мне в плечо…
Ничего не будет, о чем ты! — начинал я догадываться. — Чушь все это! — Титыч вздорный мужик! Успокойся!
Маруся рыдала.
Это случится, я знаю! — Шептала она — пусть! Что будет, то будет, только…
Что только?
Я люблю тебя! — выдохнула она, как в омут головой. — И ничего не требую взамен, ничего не прошу, просто хочу, чтобы ты любил меня сейчас! — ракетка выпала из ее рук.
Как никогда я чувствовал, что обязан исполнить свой долг. Перед этой маленькой несчастной женщиной, ради меня готовой принести свою жизнь в жертву непонятно каким темным силам. Мне не хотелось, я испытывал неловкость перед женой, но, чувствуя неотвратимость судьбы, я раздевал Марусю.
Сейчас… в туалет сбегаю! — прошептал смущенно, когда она осталась в одних трусиках, а сам в гараж побежал, за топором.
Когда вернулся, Маруся лежала на спине, подложив под голову куртку, и смотрела на небо. Заслышав шаги, она улыбнулась:
Небо сегодня… удивительное! — прошептала, не оборачиваясь, давая возможность незаметно спрятать в траве топор.
Бездонное! — подтакнул я, склоняясь и целуя ее тело.
Родной! — она выгибалась под ласками. — Как я ждала этой минуты. С самого твоего приезда!
В траве стрекотали кузнечики, ползали рыжие муравьи, прыгали зеленые блошки.
Я люблю тебя! — прохрипела Маруся, когда я вошел в нее. Она кричала так, что я боялся, как бы кто не услышал и закрывал ее рот рукой. Тогда она начинала непотребно хрипеть под моими пальцами так, что я вспоминал о топоре…
Рука нашарила его холодное лезвие… я подтянул его, перехватил за топорище. Маруся, счастливая, смотрела глаза в глаза. Я не выдержал, отвел взгляд.
Поцелуй! В последний раз!
Я поцеловал ее нежно в лоб, как покойника. Она прикрыла веки. Я взмахнул топором и … в бессилии опустил его.
Не могу! Не могу! — топор выпал из рук.
Родной! — она прижалась ко мне с самоотреченностью любящей женщины, готовой на все. — Я помогу тебе! Во имя любви! Я спасу тебя!
Со стороны села, урча пламенным мотором, выехала машина и скрылась за поворотом. Я проводил машину тоскующим взглядом, как провожают журавлей.
Маруся в любовно-предсмертном экстазе схватила топор и лезвием, быстро, так что я не успел опомниться, провела себе по горлу. Топор выпал из рук, кровь хлынула на зеленую траву. Обагренный кузнечик пытался выбраться из липкой горячей жижи, как из паутины. Наполовину расставшись с головой, Маруся задавила кузнечика. Я поднял, как хоругви, кровавый топор.
Сволочь! — раздался истошный крик. Я вздрогнул, удивленно взглянул на Марусю. Нет, она не любила меня, я не верил словам, женщина и перед смертью не бывает искренна, значит, она не могла с такой ненавистью кричать — Подлец!
Я обернулся. Кричала Машенька, невесть когда и откуда появившаяся. — Ты! Ты! Ты! — сжав кулаки, подступала она.
Я не убивал! Не убивал! Я объясню!
Ты изменил мне! Сволочь! Подлец! Свинья!
Маша! Машенька! Подожди! — я приблизился к ней, все еще держа топор в руках.
Изыди! Я верила, а ты! — она оттолкнула меня и, ссутулившись, побрела прочь. Меня обуяла горечь обиды. Почему? Почему никто не хочет понять? Я не виноват! Обстоятельства! Они сильнее меня! А измена и не измена вовсе, а последнее желание приговоренного.
Ступая бесшумно, я догнал жену, размахнулся и словно ракеткой по воланчику топором ударил в область седьмого шейного позвонка. Голова улетела в траву и покатилась, как футбольный мяч. Туловище сделало самостоятельно пару шагов по ходу движения и повалилось навзничь.
В пожарном пруду, расположенном рядом с лужайкой я отмылся от крови. Мысли в ключевой холодной воде пришли в порядок, приняли стройность.
«Срочно тела закопать! черепа освеживать и вывесить вместе с другими на колья. Жена, скажу, в Москву уехала, не выдюжила, не вынесла тишины, и уехала, а Маруся — откуда мне знать, куда делась Маруся. Мы поиграли в банбинтон, она ушла и больше я ее не видел! Траву… травку надо скосить, скормить кроликам, у соседки Бухтирихи есть кролики, остальное закрасить зеленой краской»…
В выходной день, в субботу, в лесничестве безлюдно. Лесники отдыхают по Окоемовским коттеджам. Я закопал тела на задворках, прикрыл свежую землю дерном, скосил траву, подкрасил недокошенное, снял скальпы и разделал черепа. Доставая мозги жены, я обливался слезами, вспоминал нашу безрадостную жизнь. Первое свидание, невинный поцелуй на скамейке ботанического сада, свадьбу, частые размолвки, два ребетенка, два выкидыша… маленькие семейные праздники… да, были и они, семейные праздники, только теперь трудно вспомнить какие…
Перед домом, на кольях я выставил черепа. Титыч был прав. Два свинских, среди черепов Андреича, Кухлевского, Маши и Маруси сильно не выделялись и вполне могли сойти за черепа людей другой национальности. У джигита Гайваза, наверное, был такой. У Мбхптыча уж точь в точь!
Страница 9 из 12
