Hwyfar

Ужас. Первым, что я ощутил, глядя на жемчужно-прозрачных странников в толпе людей, были ужас и благоговение. Рядом с ними я чувствовал себя слишком материальным и слишком слабым; ощущения, отдаленно схожие с теми, когда Джереми невольно превратил меня на несколько часов в обычного смертного. Я не мог оторвать от них взгляд, и чем дольше смотрел, с тем большей горечью осознавал, насколько же мы очеловечились за все то проведенное среди людей время, насколько далеки от былого совершенства. Но почему? Может, кто-то из наших предков нарушил один из нерушимых запретов, и нас сослали сюда в качестве наказания, закрыв все двери за нашими спинами. А может, этот кто-то сам сделал этот выбор, вполне осознанно, невольно потянув за собой и всех остальных? За какие — и чьи — ошибки нам приходилось теперь расплачиваться? И сможем ли мы когда-то это сделать?

Я пребывал в смешанных чувствах, не зная, что теперь делать с этим знанием. Я думал, что большего потрясения в моей жизни уже не будет, но как же ошибся! Я уже собирался привлечь внимание Джереми и увести его отсюда, как заметил в этой призрачной толпе знакомое лицо. Я глазам своим не поверил, когда понял, кто передо мной. Дугалл, мой старый наставник. Однажды он просто исчез, как и мои родители, как сестра Сарфф, и как многие другие до них и после. Никто не знал, как, куда и зачем, а поиски не давали результатов. И вон он, ничуть не изменившийся, идет вместе со всеми по одним им известному маршруту.

Как только я его увидел, как только заметил, что и он уже вполне осмысленно смотрел на меня, в моей голове что-то помутилось. Я уже слабо отдавал отчет в своих действиях, практически не осознавая, что же именно творил. Очнулся от того, что кто-то назойливо тянул меня обратно, тормозя на пути к едва ли не самой важной цели за все мое долгое существование; казалось, что ничего значимее уже никогда со мной не случится, и если я сейчас же не последую за Дугаллом, произойдет что-то непоправимое. Словно шанс, какой дается лишь раз, и я не мог позволить себе его упустить. Но, видимо, у этого кого-то было другое мнение на этот счет.

Я постарался абстрагироваться от него, но это оказалось не так-то легко осуществить — он был просто нечеловечески упрям с своем упорстве; настолько, что я был почти готов его за это убить, лишь бы не мешал. Буквально за долю секунды в моей голове пронеслось порядка полторы дюжины способов, как от него избавиться, один другого ярче и краше. С трудом взяв себя в руки, я все же нехотя повернул голову, рассмаривая вцепившегося в меня мужчину, но черты его лица все никак не желали складываться в единую картину, и спроси меня кто, как он выглядел, я бы не смог ответить. Мысли путались, меня раздирало на части буквально-таки непреодолимым желанием во что бы то ни стало избавиться от назойливой преграды и двигаться дальше, но где-то на краю сознания вдруг появилась мысль, что убийство в данной ситуации — это не выход. Что-то настойчиво пыталось меня убедить, что потом я горько пожалею о таком решении, и я не мог найти этому объяснения. Я его даже не знал, по крайней мере, не узнавал так точно, так с чего же мне потом раскаиваться?

Чем больше я пытался разобраться в сумбуре собственных мыслей, тем сильнее запутывался. Определившись, наконец, с направлением движения и ближайшим планом действий, я обернулся, но Дугалла уже и след простыл; он безвозвратно исчез, оставив меня с ноющим чувством опустошенности. На несколько мгновений во мне почти что-то надломилось, словно все разом лишилось смысла. А потом я с пугающей ясностью вспомнил, кто я, где и с кем. Сперва меня оглушило лишь резкостью перехода — словно долго проходил в очках, какие тебе вовсе не нужны, но ты уже почти к ним привык, а потом кто-то резко сдернул их, возвращая мир на положенное ему место; а немного погодя до меня дошло, что именно я едва не натворил.

Сложно было сказать, что меня ошеломило больше — неожиданная встреча и мое почти-бегство за выступавшим в роли белого кролика Дугаллом или то, что я едва не убил Джереми. Если о первом нужно было хорошенько поразмыслить — обо всех как, куда, откуда и почему, — то о втором даже думать не хотелось. Насколько же я был не в себе, чтобы всерьез размышлять о его смерти, да еще и при моем активном содействии?! Память тут же услужливо подбросила одну из недавних картин возможного развития событий: мои руки, сомкнувшиеся на его горле, его стекленеющий взгляд и угасающий под моими пальцами пульс. И это был еще самый невинный, самый безболезненный для него вариант. Я знал, что это лишь плод моего воображения, что этого никогда не было, но даже так все равно становилось дурно от самого же себя.