Hwyfar

— Представляете, до чего я дожил! — посетовал он. — Предлагаешь студентам прогулять, а они уговаривают тебя прийти, потому что там какой-то тест больно важный, что на него нельзя не явиться. Если я сказал, что можно, значит можно!

— Не только же тебе над ними издеваться, — издевательски протянул Арранз.

— Это ты у нас любитель мировой гармонии, равновесия и справедливости, садист несчастный, а я-то тут причем? — заканючил Факунд.

— За все хорошее, — назидательно произнес он. — И я не любитель, — добавил Арранз несколько высокомерно.

— Ну да, — согласился он, на ходу запихивая в себя кусок торта и что-то разыскивая, — ты не любитель — как я мог тебя так оскорбить! — ты у нас профессионал.

— Иди уже, — почти… весело? отозвался он. — И, Факунд? — дождавшись, когда тот обратит на него все свое внимание, Арранз вкрадчиво добавил: — Не здесь.

Что именно подразумевалось под этим «не здесь», я не знал, но Факунд смутился, что смотрелось как-то странно. Кажется, смутить этого человека мало что может в этой жизни. Растрепав Сильену на прощание прическу, он подмигнул мне и умчался вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Арранз какое-то время с улыбкой смотрел ему вслед, затем устало вздохнул и, прихватив с собой книгу, чинно удалился по той же лестнице, бросив на прощание «Вечер окончен» и пробормотав под нос что-то подозрительно похожее на«Хватит с меня на сегодня потрясений», оставляя нас наедине с почти нетронутым тортом.

В нашем мире — в мире моего народа — убийства себе подобных даже близко не находились на высших строчках перечня самых популярных преступлений: нас и так было мало — не критично, но меньше все тех же людей, — чтобы разбрасываться нашими жизнями. Вот устроить кому-то ряд не слишком приятных последствий, отравить, обмануть или разорить — это всегда пожалуйста, но вот убить — нет: нас с детства приучали, что жизнь каждого из нас священна. Утопи в крови едва ли не всех людей, населявших этот город, и это не будет настолько порицаться по сравнению с убийством одного, но нашего. В общем и целом, я и сам мог привести более дюжины причин почему именно, но когда мой дорогой брат решил притащить в наш дом смертного, не предупредив меня, я на какую-то долю мгновения захотел придушить его своими же руками. Или скормить дюжину наработок Сарфф. Чем он только думал?

Мы недаром избегали упоминать даже о примерном расположении наших домов, а тем более приводить к себе людей. И имя… Сильен мог назвать ему любое выдуманное имя или одно из своих многочисленных прозвищ; вместо этого он легкомысленно открыл смертному не только свое, но еще и наши. Факунд мог сколько угодно отмахиваться, что это пережиток прошлого, а я неисправимый консерватор и параноик, но я видел, что даже ему это пришлось не по нраву.

За последний месяц я хоть и видел Сильена реже, чем обычно, но зато слышал намного чаще, громче и назойливее, а едва ли не каждое третье предложение так или иначе содержало в себе имя его ручного человека, и у меня уже медленно, но уверенно развивалась на него аллергия. Это было даже невыносимее последних трех его увлечений вместе взятых. А я — наивный! — думал, что хуже них ничего быть не могло и не может. От нескончаемого потока «Джерри то», «Джерри се», «а мы с Джерри», «кстати, а Джерри» у меня постоянно болела голова, даром что у меня было из-за чего ей болеть и без Сильена.

Прошел целый месяц, но я не мог похвастать получением хоть каких-то значительных результатов, кроме как отрицательных: в расследовании я не продвинулся, что несколько злило. Я все еще не мог сказать: ни как книга моих родителей попала в руки людей, ни кто это сделал — ни целей, ни следов, ни мотивов. Даже подключив к поискам Сарфф и Факунда, ответов не прибавилось. Скорее уж наоборот — мы нашли еще три книги с подобными метками, но вся информация касаемо них тоже была утеряна. Самое интересное, что формально они за университетской библиотекой не числились, поэтому я с чистой совестью забрал их себе.

В качестве эдакого эквивалента компенсации за наш провал, я нашел кое-что потенциально куда интереснее. Это были дневники предположительно работавшего с родителями друга, в которых — судя по изображениям — велась речь о каких-то исследованиях и экспериментах, но подпись была смазана, а сама информация — зашифрована, причем, разные части одного и того же дневника могли шифроваться по-разному. И после этого Факунд будет называть параноиком меня. Было что-то волнительное в той опасности, что таили в себе изящные строки на плотных листах бумаги — не думаю, что так стали бы охранять кулинарные рецепты. И пусть любое разумное существо сочло бы необходимым положить дневники на место, я просто не мог пройти мимо чего-то настолько интересного.