Когда Арбенин заговорил — заговорил совсем не из той части комнаты, в которой находился, — присутствующие умолкли. Воцарилась почтительная пауза. И Арбенин окаменел, лишь дымок вился над его ореховой трубкой, да потрескивал табак…
9 мин, 11 сек 5568
Акустика города была балаганной безумной какофонией, визгом, шепелявым картавым старческим заикающимся козлогласованием, город замедлял ритм, чтобы припустить галопом. Эти частые модуляции вне логики, но с эхом, с тенями, с отзвуками, как страшные кометы вспахивали улицы, изрыгались из перекошенного рта
Арбенин понял, что бормочет себе под нос, читает «Всадника» фонарям и сфинксам. И чем дольше читает, тем тоньше становится речь, а в ней черные дыры, и видно уже, что там, под голосом. А там тьма. В гортани, за связками — беззвездная тьма.
В понедельник он говорил с собой и истрепал букву «ю».
Во вторник спазм голосовой щели проделал отверстие в «а».
Чародетский покачал головой: «Четкая дикция. Ваш голосовой аппарат в порядке»!
Буква «к»! Буква «р»! Вечером в среду «л» и«э». Зараза распространялась, пожирая акустические сигналы. Живое, немыслимое, темное тыкалось изнутри в тонюсенькие стенки речи. Костная коробка черепа выдавала фальцет.
Анна умоляла навестить врача. Он вскочил из-за стола, опрокидывая бокалы. Вскричал, сглатывая слоги:
— Ты слепа и глуха! Что-то пробует вылезти из моего голоса, сначала из гласных, теперь отовсюду!
— Да послушай себя! — вскричала Анна.
— Я слушаю! Оно свербит! Скребется, путь ищет, и когда я говорю, оно вытекает в наш мир, да как же ты не поймешь! Оно подчинило себе даже паузы! Обычный поток речи состоит из сорока процентов пауз, и это хуже, чем говорить без умолку!
— Кто — оно? Кто, скажи?! — Женский голосок требовал защиты.
Арбенин схватился за горло, словно жаждал придушить себя.
— Я осознал, когда фонограф говорил голосом мертвеца! Несчастная женщина носит в чреве мертвого младенца, а я носил труп голоса, и труп гнил, черви копошились в звуках! Я не могу найти иного сравнения — это акустические черви, пожирающие голос!
Глухой крик оборвался чахоточным фырканьем. Воздух шипел в гортани, грудь вздымалась и опадала.
— Врача! — ахнула Анна.
Три дня Арбенин безмолвствовал, мертвенно бледный на бирюзовых перинах. Лоб пылал. Приходил к постели провинциальный говорок. Приходил глухой бас. Приходило придыхание. Голос жены струился, окутывал, окуривал голубым дымом.
Он думал о немоте. О червях, которые съедят последнюю букву и примутся за другие звуки. За стук сердца. За пульсацию крови в ушах и оглушительные хлопки ресниц. Черви съедят легкие, съедят веки, черви наполнят грудную клетку холодным скользким месивом.
Арбенин попытался подняться, но рухнул на подушки.
Пожалуйста!
Поажлуйста!
Поалжуйста!
«Ж» ползло по немому крику, как жирная муха. Жадные рты глодали.
Тук-тук-тук, — скандировало сердце.
Тук-тук.
Тук.
Анна влетела в спальню, роняя пузырьки с лекарствами.
Муж сидел в кровати, голый по пояс. Мышцы брюшного пресса казались гамаком, на котором скачут невидимые дети, диафрагма и межреберные мускулы ходили ходуном. Зрачки Арбенина закатились, глаза остекленели, челюсть отвисла до ключиц. Он напоминал дохлую обезьяну в руках чревовещателя. Он вопил на одной долгой, страшной ноте. Изо рта, из черного зева, дул пустынный ветер, зловонное сирокко, гасившее свечи, жаркий поток вони, запах гнили, дохлятины, старой крови, мертвых слов.
— Иисусе! — закричала Анна, и огромные когти разорвали на куски имя ее бога. Потому что из темноты за голосовыми связками явились падальщики, потому что черви съели все, и наступила…
Арбенин понял, что бормочет себе под нос, читает «Всадника» фонарям и сфинксам. И чем дольше читает, тем тоньше становится речь, а в ней черные дыры, и видно уже, что там, под голосом. А там тьма. В гортани, за связками — беззвездная тьма.
В понедельник он говорил с собой и истрепал букву «ю».
Во вторник спазм голосовой щели проделал отверстие в «а».
Чародетский покачал головой: «Четкая дикция. Ваш голосовой аппарат в порядке»!
Буква «к»! Буква «р»! Вечером в среду «л» и«э». Зараза распространялась, пожирая акустические сигналы. Живое, немыслимое, темное тыкалось изнутри в тонюсенькие стенки речи. Костная коробка черепа выдавала фальцет.
Анна умоляла навестить врача. Он вскочил из-за стола, опрокидывая бокалы. Вскричал, сглатывая слоги:
— Ты слепа и глуха! Что-то пробует вылезти из моего голоса, сначала из гласных, теперь отовсюду!
— Да послушай себя! — вскричала Анна.
— Я слушаю! Оно свербит! Скребется, путь ищет, и когда я говорю, оно вытекает в наш мир, да как же ты не поймешь! Оно подчинило себе даже паузы! Обычный поток речи состоит из сорока процентов пауз, и это хуже, чем говорить без умолку!
— Кто — оно? Кто, скажи?! — Женский голосок требовал защиты.
Арбенин схватился за горло, словно жаждал придушить себя.
— Я осознал, когда фонограф говорил голосом мертвеца! Несчастная женщина носит в чреве мертвого младенца, а я носил труп голоса, и труп гнил, черви копошились в звуках! Я не могу найти иного сравнения — это акустические черви, пожирающие голос!
Глухой крик оборвался чахоточным фырканьем. Воздух шипел в гортани, грудь вздымалась и опадала.
— Врача! — ахнула Анна.
Три дня Арбенин безмолвствовал, мертвенно бледный на бирюзовых перинах. Лоб пылал. Приходил к постели провинциальный говорок. Приходил глухой бас. Приходило придыхание. Голос жены струился, окутывал, окуривал голубым дымом.
Он думал о немоте. О червях, которые съедят последнюю букву и примутся за другие звуки. За стук сердца. За пульсацию крови в ушах и оглушительные хлопки ресниц. Черви съедят легкие, съедят веки, черви наполнят грудную клетку холодным скользким месивом.
Арбенин попытался подняться, но рухнул на подушки.
Пожалуйста!
Поажлуйста!
Поалжуйста!
«Ж» ползло по немому крику, как жирная муха. Жадные рты глодали.
Тук-тук-тук, — скандировало сердце.
Тук-тук.
Тук.
Анна влетела в спальню, роняя пузырьки с лекарствами.
Муж сидел в кровати, голый по пояс. Мышцы брюшного пресса казались гамаком, на котором скачут невидимые дети, диафрагма и межреберные мускулы ходили ходуном. Зрачки Арбенина закатились, глаза остекленели, челюсть отвисла до ключиц. Он напоминал дохлую обезьяну в руках чревовещателя. Он вопил на одной долгой, страшной ноте. Изо рта, из черного зева, дул пустынный ветер, зловонное сирокко, гасившее свечи, жаркий поток вони, запах гнили, дохлятины, старой крови, мертвых слов.
— Иисусе! — закричала Анна, и огромные когти разорвали на куски имя ее бога. Потому что из темноты за голосовыми связками явились падальщики, потому что черви съели все, и наступила…
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 3 из 3
