Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
269 мин, 28 сек 12970
Мысль о том, что Грейнджер тоже несчастна, должна утешить его. Пророк же рассказал, что она рассталась с Уизли. По версии Скиттер, Гарри был третьим неизвестным, и теперь, когда война закончилась, фронтовой любовный треугольник развалился. Драко смешно читать этот бред, ведь ясно как день, что между Грейнджер и Поттером столько же романтических чувств, сколько между… скажем, МакГонагалл и Дамблдором. Они — команда, и ничего сверх этого. Кроме того, Уизлетта прокляла бы Грейнджер до Шетландских островов, если бы между той и Поттером хоть что-то было. И уж это-то точно попало бы на первые полосы Пророка.
Уизли ворчит, что она слишком много работала, что возиться с готовкой было ниже ее гребаного достоинства и что все, о чем она говорила, так это о своих чертовых родителях.
Поттер отвечает, что у Уизли оба родителя рядом, а мать и отец Грейнджер в Австралии с измененной памятью, и, случись с ним такое, он бы тоже лез из кожи вон. Оказывается, эта Дервент — единственная в магической Британии, кто знает достаточно, чтобы снять то, что сделала с ними Грейнджер.
Да что она вообще с ними сотворила?
О! Изменила им память! Они не знают, кто они такие, не знают, что у них есть дочь, но, со слов Поттера, имеют целый набор альтернативных воспоминаний и ведут совершенно полноценную жизнь где-то в Австралии, занимаясь каким-то маггловским ремеслом. И чтобы вернуть Грейнджеров — родителей всезнайки, требуется помощь главной целительницы Мунго. Ни больше ни меньше.
Да уж. Они говорят не об Обливиэйте, это гиппогриф совершенно другой окраски. Что ж, оказывается, Грейнджер в десять раз круче, чем он считал.
До конца не понятно, но, похоже, что она сможет вернуть родителей только после всех судов, они — что-то вроде заложников.
В нем вопреки всему шевелится сочувствие. Но он безжалостно его подавляет: она просто никто, как она смеет там, в министерстве, глазеть в думосборы. Это вообще не ее ебаного грязнокровного ума дело. Да от одной этой мысли он чувствует себя более униженным, чем даже если бы его провели по Косому переулку в чем мать родила. Она будет знать все, все о нем и его семье… Это не ее дело. Ей вообще здесь не место. Если бы Темный Лорд выиграл войну…
Он запрещает себе ступать на эту тропу, потому что в конце ее — безумие, не говоря уж о кошмарах, которые и так переполняют его сны. И они не спрашивают у него разрешения, когда овладевают им.
Он вынимает письмо матери и перечитывает еще раз, пытаясь придумать, как, не раскрывая своих тайн, успокоить ее. Она спрашивает, что с ним не так, и Драко на сто процентов уверен в том, что лучше ей не знать. В любом случае, помочь она ничем не сможет.
В середине дня приходит Лонгботтом с двумя бутылками сливочного пива и коробкой сладостей из Сладкого Королевства, выставляет все это на стол и говорит:
— С Днем Рождения, Драко.
Открывает бутылки и одну из них вручает ему, поднимая другую со словами:
— Долгих лет жизни.
Кстати, сладости в коробке его любимые. У Лонгботтома, должно быть, хорошая сеть осведомителей, думает он, забывая, что открывал посылки из дома, чтобы одарить свою свиту в Слизерине, на виду у всего Большого Зала.
— Спасибо, Невилл, — говорит он.
Лонгботтом по умолчанию считает, что они теперь называют друг друга по именам, а у Драко не хватает запала, чтобы возражать.
Сливочное пиво слабенькое, более сладкое, чем опьяняющее, но зато оно хорошо согревает. Он не забывает, что его мать и отец в Азкабане и что он сам под домашним арестом, но на минутку он может сделать вид, что ему нравится Лонгботтом. Он берет шоколадную лягушку и передвигает коробку на другой край стола.
— Вот, угощайся.
Лонгботтом улыбается и берет еще одну шоколадную лягушку.
Драко разворачивает свою и стонет, рассмотрев карточку. Гребаный Дамблдор.
Вечер Дня Рождения еще хуже. Он ходит взад-вперед, размышляя о письме матери, снова и снова набрасывая в мыслях ответ. В смятении он пытается вычислить, что в предыдущих посланиях выдало его: оборот, пауза, вздох? Если бы он только знал, какую совершил ошибку, то попытался бы ее не повторить. Он старается не думать о письме отца, на которое, на первый взгляд, ответить легче, но только потому, что у отца меньше возможностей поймать его на скрытности или даже на прямой лжи. Его возможности… Похоже, он теряет рассудок. Нет, Драко не хочет об этом думать.
В Азкабан вернулись Дементоры. Он читал об этом в Пророке несколько недель назад и старается об этом не думать. Это его слишком пугает.
Он пялится в окно на сумеречное небо и жалеет, что не может взять гоночную метлу, чтобы просто всю ночь летать до изнеможения. Но мадам Помфри пока не разрешает ему из-за гребаных проблем с магией.
Уже двенадцатый час, отбой был давно, но Лонгботтом вдруг возникает в дверях его убогого стойла, чтобы спросить, хорошо ли он себя чувствует.
Соврать бы привычно, но выдавить из себя «правильный» ответ почему-то не получается.
— Нет, — он трясет головой. А потом его шокируют собственные слова: — Мне пришло письмо от матери.
Уизли ворчит, что она слишком много работала, что возиться с готовкой было ниже ее гребаного достоинства и что все, о чем она говорила, так это о своих чертовых родителях.
Поттер отвечает, что у Уизли оба родителя рядом, а мать и отец Грейнджер в Австралии с измененной памятью, и, случись с ним такое, он бы тоже лез из кожи вон. Оказывается, эта Дервент — единственная в магической Британии, кто знает достаточно, чтобы снять то, что сделала с ними Грейнджер.
Да что она вообще с ними сотворила?
О! Изменила им память! Они не знают, кто они такие, не знают, что у них есть дочь, но, со слов Поттера, имеют целый набор альтернативных воспоминаний и ведут совершенно полноценную жизнь где-то в Австралии, занимаясь каким-то маггловским ремеслом. И чтобы вернуть Грейнджеров — родителей всезнайки, требуется помощь главной целительницы Мунго. Ни больше ни меньше.
Да уж. Они говорят не об Обливиэйте, это гиппогриф совершенно другой окраски. Что ж, оказывается, Грейнджер в десять раз круче, чем он считал.
До конца не понятно, но, похоже, что она сможет вернуть родителей только после всех судов, они — что-то вроде заложников.
В нем вопреки всему шевелится сочувствие. Но он безжалостно его подавляет: она просто никто, как она смеет там, в министерстве, глазеть в думосборы. Это вообще не ее ебаного грязнокровного ума дело. Да от одной этой мысли он чувствует себя более униженным, чем даже если бы его провели по Косому переулку в чем мать родила. Она будет знать все, все о нем и его семье… Это не ее дело. Ей вообще здесь не место. Если бы Темный Лорд выиграл войну…
Он запрещает себе ступать на эту тропу, потому что в конце ее — безумие, не говоря уж о кошмарах, которые и так переполняют его сны. И они не спрашивают у него разрешения, когда овладевают им.
Он вынимает письмо матери и перечитывает еще раз, пытаясь придумать, как, не раскрывая своих тайн, успокоить ее. Она спрашивает, что с ним не так, и Драко на сто процентов уверен в том, что лучше ей не знать. В любом случае, помочь она ничем не сможет.
В середине дня приходит Лонгботтом с двумя бутылками сливочного пива и коробкой сладостей из Сладкого Королевства, выставляет все это на стол и говорит:
— С Днем Рождения, Драко.
Открывает бутылки и одну из них вручает ему, поднимая другую со словами:
— Долгих лет жизни.
Кстати, сладости в коробке его любимые. У Лонгботтома, должно быть, хорошая сеть осведомителей, думает он, забывая, что открывал посылки из дома, чтобы одарить свою свиту в Слизерине, на виду у всего Большого Зала.
— Спасибо, Невилл, — говорит он.
Лонгботтом по умолчанию считает, что они теперь называют друг друга по именам, а у Драко не хватает запала, чтобы возражать.
Сливочное пиво слабенькое, более сладкое, чем опьяняющее, но зато оно хорошо согревает. Он не забывает, что его мать и отец в Азкабане и что он сам под домашним арестом, но на минутку он может сделать вид, что ему нравится Лонгботтом. Он берет шоколадную лягушку и передвигает коробку на другой край стола.
— Вот, угощайся.
Лонгботтом улыбается и берет еще одну шоколадную лягушку.
Драко разворачивает свою и стонет, рассмотрев карточку. Гребаный Дамблдор.
Вечер Дня Рождения еще хуже. Он ходит взад-вперед, размышляя о письме матери, снова и снова набрасывая в мыслях ответ. В смятении он пытается вычислить, что в предыдущих посланиях выдало его: оборот, пауза, вздох? Если бы он только знал, какую совершил ошибку, то попытался бы ее не повторить. Он старается не думать о письме отца, на которое, на первый взгляд, ответить легче, но только потому, что у отца меньше возможностей поймать его на скрытности или даже на прямой лжи. Его возможности… Похоже, он теряет рассудок. Нет, Драко не хочет об этом думать.
В Азкабан вернулись Дементоры. Он читал об этом в Пророке несколько недель назад и старается об этом не думать. Это его слишком пугает.
Он пялится в окно на сумеречное небо и жалеет, что не может взять гоночную метлу, чтобы просто всю ночь летать до изнеможения. Но мадам Помфри пока не разрешает ему из-за гребаных проблем с магией.
Уже двенадцатый час, отбой был давно, но Лонгботтом вдруг возникает в дверях его убогого стойла, чтобы спросить, хорошо ли он себя чувствует.
Соврать бы привычно, но выдавить из себя «правильный» ответ почему-то не получается.
— Нет, — он трясет головой. А потом его шокируют собственные слова: — Мне пришло письмо от матери.
Страница 10 из 73
