И разразилась гроза…

Чтобы его отшлепали и связали, сразу же ляпает он. То, что, по его мнению, собиралась сделать Эмили. Как бы то ни было, эта версия Невилла с радостью и без ненужной мягкости все это с ним проделает. В сущности, кажется, он начинает злиться, когда Драко поворачивается, чтобы полюбоваться видом в зеркале — случайность это или нет, но он видит там все, и это страшно возбуждает. Все это происходит с ним в реальной жизни. Он это чувствует и видит. И воспоминаний ему хватит на год долгих темных ночей, если до этого дойдет.

Красный отпечаток ладони на его белой коже. Жжение, звуки шлепков и шок от всего происходящего. Черная мантия задрана до плеч. Зад и ляжки все еще горят, когда его переворачивают на спину, и Невилл бормочет что-то вроде того, что Инкарцеро для подобных целей — перебор. И тогда Драко предлагает подходящий вариант. Он неплохо подготовился. Грейнджер могла бы им гордиться. И это красивое дополнение — магические узы, которые он, понятное дело, развязать не в состоянии. И она тоже знает, что он этого не может. Мысли об этом подводят его к самой грани еще даже до того, как большие ладони Невилла оказываются у него на бедрах и раздвигают ноги…

Ему нравится эта свирепая версия Невилла, очень нравится, и он ухмыляется, ехидничает и подначивает его, чтобы поддерживать в нем эту ярость. Что же касается невилловых действий — все именно так, как он представлял, решительно и неторопливо, а потом все настойчивее, иногда немного больно. Драко захлестывают сменяющиеся волны боли и наслаждения (он скрипит зубами, думая о том, что никогда еще за хорошо выполненное домашнее задание ему не полагалось такой награды). Он не в силах остановить процесс — его роль сводится к тому, чтобы ерзать на месте, подчеркивая то, как он не может избежать своей судьбы — эта мысль все неотвратимее приближает его к сокрушительному оргазму, стирающему грань между удовольствием и болью, между облегчением и унижением, таким острым, что будь оно хоть немного сильнее, он потерял бы сознание. В конце он кричит.

Он все еще дрожит, когда голос Невилла говорит ему, как он засвинячился сам и засвинячил простыни. В его тоне так восхитительно сочетаются упрек и похвала, что, скажи он это еще через несколько минут, Драко не сомневается, что был бы готов к следующему раунду. Тем временем Невилл быстро все подчищает, по крайней мере то, что на простынях. А потом смотрит на него сверху вниз — нет, не в лицо, а на оголенную кожу на внутренней стороне левого предплечья. На темную метку. Рефлекторно Драко дергается в путах, чтобы спрятать руку, что, конечно же, не удается. Взгляд у Невилла неумолимый и жалящий — что, возможно, и сексуально, даже очень, если бы он не был отягощен такой интенсивной ненавистью. Драко становится все более не по себе от мысли о том, что может произойти, когда Невилл шепчет заклинание, освобождающее его от пут, и Драко садится, чтобы растереть запястья, на которых завтра, если не раньше, появятся синяки.

Когда он встает, чтобы потянуться, Невилл указывает на то, что у него идет кровь, на кровати пятно и им надо сейчас же возвращаться. Драко с ухмылкой сообщает, что так и должно быть, не так ли? Он бы не преувеличивал, если бы сказал, что все это было совершенно прекрасно, все именно так, как нужно. Может, даже включая злобный взгляд в конце, хотя это было немного слишком реалистично.

По тщательности, с которой она уничтожает все следы того, что случилось, он знает, что это Грейнджер, даже если она в теле Невилла. Он снова устраивается на кровати, счастливо разглядывая потолок, синяки на своих запястьях, место у себя на груди, с которого она стерла свидетельства очень хорошо проведенного времени. Он перекатывается, чтобы взглянуть в зеркало на красные отметины, все еще горящие на заднице, и ухмыляется от мысли о том, что получил то, чего хотел. В полной мере. Он смакует ощущение жжения, что сильнее на одних местах и слабее на других, и отказывается от предложенного ею залечивающего заклинания.

Он не может не заметить выражения на ее лице, когда она прекращает быть Невиллом и смотрит на него своими собственными глазами.

— Грейнджер, — вырывается у него, — ты меня не любишь.

Как глупо. Естественно, она его не любит, но она только что оказала ему услугу, как следует его оттрахав. Он старается сгладить вырвавшиеся слова:

— Хочешь, я побуду для тебя Невиллом?

Кем бы ни была та, которой он был вчера, она намного ближе к нему, чем Невилл. Как только он проползает через врата агонии и встает с пола совершенно голый, реакция Грейнджер его смущает. Он никогда не видел такого выражения у нее на лице — нет, простите, он никогда не видел его ни на чьем лице — радость на грани священного ужаса. Так выглядит человек, когда исполняется его заветное желание.