И разразилась гроза…

Он бросает взгляд на часы позади нее. Девять часов. И тут он вспоминает, где и чем был бы сейчас, если бы не ее с Невиллом своевременное возвращение… и руки начинают трястись, отчего кофе переливается через край.

Она забирает у него чашку и ставит на прикроватный столик. Ему так холодно, он промерз до костей, и его трясет мелкой дрожью. Она садится рядом и наколдовывает согревающие чары. Это помогает лишь отчасти, но он одаривает ее слабой вымученной улыбкой.

— Девять часов, — с трудом выговаривает он, в попытке объясниться. — Они сказали… никто не вернется до десяти. Что у них вся ночь, чтобы меня…

Нижняя челюсть слишком сильно дрожит, чтобы продолжать.

С крючка на двери она снимает мантию и набрасывает ему на плечи.

— Ты в безопасности, — заверяет она. — Теперь, когда Сам-знаешь-кто отдал концы, самый страшный человек в магической Британии — это бабушка Невилла. Она никому не позволит притронуться к тебе, ни единой душе.

Он натягивает мантию на плечи и пытается справиться с дрожью.

— Я думал, что тебе нужно было куда-то идти… — выдавливает он

— Я им позвонила и отпросилась, — отвечает она, — сказала, что ЧП в семье. За все шесть месяцев работы я не пропустила ни дня.

Он хмурится, не уверенный в смысле ее слов.

— У миссис Лонгботтом есть телефон, — объясняет она.

Драко качает головой.

— Маггловская штука, — отмахивается она. — Не волнуйся, ложь, которую я им сказала, достаточно близка к правде.

— Где Невилл?

— Внизу, завтракает с бабушкой.

Она улыбается.

— Он затаился и ждет не дождется момента, чтобы начать тебя откармливать. Яичницей с кровяной колбасой, если только все это в тебя влезет.

Она вздыхает.

— Философия семьи Лонгботтомов, кажется, заключается в том, что плотный северный завтрак поможет справиться с чем угодно.

Когда он спускается вниз, семейный совет или застольный спор о политике в самом разгаре. Заходя, он слышит, как Грейнджер произносит:

— … неразумно говорить об отправке двенадцатилетних детей в Азкабан. Должно быть что-то другое, хотя и оставлять такое безнаказанным нельзя.

Невилл отвечает:

— Что ж, в Хогварсе издевательства детей друг над другом — дело не новое, и нельзя сказать, чтобы кто-то из администрации потрудился установить границы дозволенного.

Бабушка говорит, что этими границами должны быть Непростительные. И что ее очень расстроил рассказ Гермионы о безответственной болтовне в аврорате и о том, что именем ее сына пользуются для того, чтобы оправдывать пытки.

Стоит Драко войти, как разговор резко обрывается. Он кланяется миссис Лонгботтом.

— Спасибо за гостеприимство, — говорит он.

Он ничего не говорит Невиллу и Грейнджер, но в воздухе тяжело повисает: «И за мою жизнь. Снова.»

Он садится, и Невилл придвигает все блюда к его тарелке с таким видом, будто худоба Драко служит упреком лично ему. Драко не думал, что у него будет аппетит, но еда очень вкусная, и он ни на миг не забывает о том, что жив, что его воскресили, что он даже не сошел с ума и не умер под пытками прошлой ночью. Грейнджер почему-то улыбается, когда он кладет в кофе сахар и наливает сливки. (Он почти что слышит, как она говорит: «Многовато сахара, Малфой. Не боишься испортить зубы?»)

Невилл наблюдает за тем, как он уплетает яичницу. Сладкого кофе и яичницы не существует в том мире, где он умер прошлой ночью. Они принадлежат к воскрешенному миру, этому туманному снежному утру в Ланкашире, где в очаге потрескивает огонь и слышен звон вилок о керамические тарелки.

В семье Драко нет никого такого же старого, как бабушка Невилла. Отцу, на которого он когда-то взирал, как на столп мира, всего лишь сорок с небольшим. Дедушке, который умер, когда Драко был маленьким, было шестьдесят с чем-то или самое большее семьдесят, и это примерно возраст директрисы.

А вот бабушка Невилла, миссис Лонгботтом, — современница его прадеда Аполлониуса, того, что исчез в Центральной Европе во времена Гриндевальда. Драко внимательно слушает и недоверчиво хмурится, узнав, что она училась в одном потоке с Горацием Слагхорном. Она не выглядит такой же старой, как тот. Волосы стального цвета, а не белого, а еще она поджарая и живая, тогда как Слагхорн оплывший и пузатый. В чем-то она кажется даже моложе мастера-зельевара, а в чем-то — гораздо старше. Она излучает спокойствие человека, давно переросшего страсти мира живых. А вот Слагхорн все еще поглядывает на юношей, Драко это видел. Не то чтобы эти взгляды останавливались на нем: хоть к любимому типу Слагхорна и относились белокожие, однако он отдавал предпочтение брюнетам.