Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
269 мин, 28 сек 13041
Драко наблюдает за ней с опаской. Пусть он вынужденно принял ее помощь, но все же это мать самой известной жертвы его тетки. Через какое-то время становится очевидно, что Августа Лонгботтом не умертвит его под своей крышей. Архаичные законы гостеприимства для нее священны. Она жутко принципиальна, такой, вероятно, лет через восемьдесят станет Грейнджер, если… что ж, если она сильно состарится и немного поостынет. Ведь она такая страстная. Страстная. Даже как-то неудобно использовать это слово для описания той, кого он когда-то принципиально презирал.
Когда-то давно. В прошлой жизни. В его представлении время расщепляется. Если следовать одной из ветвей, сейчас в Хогвартсе лежит почти что мертвое тело, которое когда-то звали Драко Малфоем и которое больше никогда не откликнется на это имя или на любое другое человеческое слово. Это тело было юным и стойким, если не сильным, поэтому семнадцать часов под Круцио его не убили. Его сдали на хранение в закрытое крыло в Св. Мунго. Он не знает, навещает ли его кто-нибудь.
На другой ветви времени кто-то с тем же именем глядит в окно гостиной Дома Лонгботтомов на снежный рассвет на холме Пендл. У него нет долгов, обременявших его призрачного двойника. Он освобожден от всего, во что когда-то верил другой. Жизнь, которой он жил, оборвалась на другой ветке, думает он. На этот раз Невилл с Грейнджер не столько спасли ему жизнь, сколько расщепили поток времени.
Другой Драко мертв. А он жив.
Тот Драко, что жив, считает Лонгботтома забавным, но не считает его недотепой. Да, он прибежал на помощь со снегом в волосах, но что в этом плохого? Если бы не рассеянность и не маггловские привычки Лонгботтома, Драко был бы мертв. Другой Лонгботтом, тот, которого никогда не существовало, призвал бы книгу из-за ворот Хогвартса или не забывал бы ее с самого начала. Этот волшебник спокойно проследовал бы по своим делам, а Драко бы умер.
Он поклялся, что больше никогда не будет раздражаться от голоса Грейнджер, так как этот голос первым возвестил о том, что он выживет. Драко более или менее держит свое слово. Собственно, он прислушивается к этому голосу прямо сейчас: он не неприятный, даже не такой пронзительный, как ему казалось раньше, но где-то на грани между сопрано и альтом, совершенно обычный женский голос. Эти визгливые высокие нотки появляются в нем лишь в минуты раздражения, и тогда он кажется чужим.
Только утром второго дня в Доме Лонгботтомов ему приходит на ум спросить, почему она тоже не призвала книгу. Он часто наблюдал, как она приходит на помощь Лонгботтому, когда тот теряется на зельеварении, но в этот раз она этого не сделала. Ей не пришло в голову. Они с Лонгботтомом смотрели на проблему забытой книги совершенно одинаково: как если бы были магглами. Будь Грейнджер настоящей чистокровной ведьмой, она бы призвала книгу, и опять же, они с Лонгботтомом пошли бы по своим делам, а он бы умер.
В той временной плоскости, где Драко жив, Лонгботтом — чистокровный волшебник, воспитанный как маггл. Невилл рассказывал ему, что бабушка предполагала, что он может оказаться сквибом. Грейнджер — магглорожденная. До одиннадцати лет она и понятия не имела о том, что она — ведьма. Если бы они не были теми, кем являются — магглорожденной ведьмой и магглообразным магом — он был бы мертв.
Лонгботтом — недотепа. Грейнджер — гря… Нет, этого слова больше нет в его лексиконе. Маг, что употреблял это слово, мертв, по-любому за пределами всех слов лежит себе в закрытом крыле в Св. Мунго.
Второй день в Доме Лонгботтомов — суббота. Около полудня огонь в гостиной вспыхивает зеленым, и из камина выходит Невилл, за которым следует Грейнджер. Бабушка заварила чай, и все они сидят в гостиной. Никто не произносит ни слова, но очевидно, что это нечто вроде семейного совета. Как гость, он сидит на расстоянии.
Однако это ему не мешает украдкой разглядывать Грейнджер. Его живые глаза видят совсем не то, что видели глаза того мертвого мальчика. На ней темные джинсы и джемпер, поверх них хогвартская мантия с эмблемой Гриффиндора, а по плечам рассыпаны дикие кудри. Это та же ведьма, что заставляла того мертвого мальчика передергиваться и кривиться в раздражении, особенно когда открывала рот. Теперь она не производит того же эффекта. Он помнит, как она его целовала, и ему хочется, чтобы это повторилось, потому что теперь это значило бы для него гораздо больше.
Ей девятнадцать, а ему восемнадцать, и все их острые углы были довольно безжалостно отшлифованы в процессе под названием жизнь, а еще в процессе под названием война. И он очень отчетливо ощущает, будто видит ее впервые. Он помнит, как она смотрела ему в лицо — так удивительно открыто и осязаемо, — и гадает, что она видела.
Когда-то давно. В прошлой жизни. В его представлении время расщепляется. Если следовать одной из ветвей, сейчас в Хогвартсе лежит почти что мертвое тело, которое когда-то звали Драко Малфоем и которое больше никогда не откликнется на это имя или на любое другое человеческое слово. Это тело было юным и стойким, если не сильным, поэтому семнадцать часов под Круцио его не убили. Его сдали на хранение в закрытое крыло в Св. Мунго. Он не знает, навещает ли его кто-нибудь.
На другой ветви времени кто-то с тем же именем глядит в окно гостиной Дома Лонгботтомов на снежный рассвет на холме Пендл. У него нет долгов, обременявших его призрачного двойника. Он освобожден от всего, во что когда-то верил другой. Жизнь, которой он жил, оборвалась на другой ветке, думает он. На этот раз Невилл с Грейнджер не столько спасли ему жизнь, сколько расщепили поток времени.
Другой Драко мертв. А он жив.
Тот Драко, что жив, считает Лонгботтома забавным, но не считает его недотепой. Да, он прибежал на помощь со снегом в волосах, но что в этом плохого? Если бы не рассеянность и не маггловские привычки Лонгботтома, Драко был бы мертв. Другой Лонгботтом, тот, которого никогда не существовало, призвал бы книгу из-за ворот Хогвартса или не забывал бы ее с самого начала. Этот волшебник спокойно проследовал бы по своим делам, а Драко бы умер.
Он поклялся, что больше никогда не будет раздражаться от голоса Грейнджер, так как этот голос первым возвестил о том, что он выживет. Драко более или менее держит свое слово. Собственно, он прислушивается к этому голосу прямо сейчас: он не неприятный, даже не такой пронзительный, как ему казалось раньше, но где-то на грани между сопрано и альтом, совершенно обычный женский голос. Эти визгливые высокие нотки появляются в нем лишь в минуты раздражения, и тогда он кажется чужим.
Только утром второго дня в Доме Лонгботтомов ему приходит на ум спросить, почему она тоже не призвала книгу. Он часто наблюдал, как она приходит на помощь Лонгботтому, когда тот теряется на зельеварении, но в этот раз она этого не сделала. Ей не пришло в голову. Они с Лонгботтомом смотрели на проблему забытой книги совершенно одинаково: как если бы были магглами. Будь Грейнджер настоящей чистокровной ведьмой, она бы призвала книгу, и опять же, они с Лонгботтомом пошли бы по своим делам, а он бы умер.
В той временной плоскости, где Драко жив, Лонгботтом — чистокровный волшебник, воспитанный как маггл. Невилл рассказывал ему, что бабушка предполагала, что он может оказаться сквибом. Грейнджер — магглорожденная. До одиннадцати лет она и понятия не имела о том, что она — ведьма. Если бы они не были теми, кем являются — магглорожденной ведьмой и магглообразным магом — он был бы мертв.
Лонгботтом — недотепа. Грейнджер — гря… Нет, этого слова больше нет в его лексиконе. Маг, что употреблял это слово, мертв, по-любому за пределами всех слов лежит себе в закрытом крыле в Св. Мунго.
Второй день в Доме Лонгботтомов — суббота. Около полудня огонь в гостиной вспыхивает зеленым, и из камина выходит Невилл, за которым следует Грейнджер. Бабушка заварила чай, и все они сидят в гостиной. Никто не произносит ни слова, но очевидно, что это нечто вроде семейного совета. Как гость, он сидит на расстоянии.
Однако это ему не мешает украдкой разглядывать Грейнджер. Его живые глаза видят совсем не то, что видели глаза того мертвого мальчика. На ней темные джинсы и джемпер, поверх них хогвартская мантия с эмблемой Гриффиндора, а по плечам рассыпаны дикие кудри. Это та же ведьма, что заставляла того мертвого мальчика передергиваться и кривиться в раздражении, особенно когда открывала рот. Теперь она не производит того же эффекта. Он помнит, как она его целовала, и ему хочется, чтобы это повторилось, потому что теперь это значило бы для него гораздо больше.
Ей девятнадцать, а ему восемнадцать, и все их острые углы были довольно безжалостно отшлифованы в процессе под названием жизнь, а еще в процессе под названием война. И он очень отчетливо ощущает, будто видит ее впервые. Он помнит, как она смотрела ему в лицо — так удивительно открыто и осязаемо, — и гадает, что она видела.
Страница 63 из 73
