Фандом: Гарри Поттер. Сиквел к «За стеклом». Перспектива пожизненного заключения в Азкабане чудесно помогает сконцентрироваться.
269 мин, 28 сек 13042
Да, когда им обоим было по одиннадцать лет, она жутко действовала на нервы. Но он полагает, что и сам был не лучше. О нет, не будем юлить, думает он. Он был отвратительно-самодовольным маленьким снобом с двумя шкафообразными дружками, защищавшими его от последствий всех его проделок… мелкий гаденыш, поклонявшийся своему трагически заблуждавшемуся отцу.
Он поверить не может, что только что так подумал, но потом вспоминает о последнем годе и письмах из Азкабана, и осознает, как ему ужасно жаль отца, который вовремя не распознал ловушку, в которую попался. Драко больше не хочет думать об отце, потому что цепочка этих мыслей слишком пагубна для его новообретенного и еще хрупкого душевного равновесия.
Он наблюдает за Лонгботтомом, который пожирает Грейнджер этим своим робким, но жаждущим взглядом. Теперь очевидно, что этот взгляд был неизменным все время, что Драко может припомнить. А потом в зеркале он встречается глазами с Грейнджер и замечает, что бабушка тоже за ними наблюдает. За последние два дня он убедился в том, что от Августы Лонгботтом ничто не ускользает.
Она со значением глядит на него, когда говорит Грейнджер о порядочных людях и других и о том, как ей нужно быть осторожной в выборе компании, но особенно в браке. Едва ли не высказывается в том духе, что Малфои не чета Грейнджерам.
И хотя его бывшее я лежит почти что мертвым в Св. Мунго, настоящее я все еще носит эту фамилию, и это невыносимое оскорбление — не потому что Грейнджер магглорожденная, а потому что никто не смеет отзываться о Малфоях с презрением. Как хороший гость он хранит молчание, но пальцы стискивают чашку гораздо сильнее необходимого, и он позволяет своим чувствам отразиться во взгляде, раз уж невозможно проявить их иначе.
Бабушка говорит о том, как работа, которую Грейнджер выполняет в министерстве, может сделать ее невероятно состоятельной женщиной и — он не ахает, но едва заметно дергается — даже министром магии, что бабушка позже отметает, как незаслуженно переоцененную должность. Потом она упоминает кого-то по имени Том Риддл, который, похоже, разделял некоторые взгляды Темного Лорда относительно чистокровности, однако не побрезговал воспользоваться ошибочными маггловскими теориями, чтобы добиться своих целей, и кого бабушка причисляет к глупцам.
Драко никогда не слышал об этом парне и наконец спрашивает, кто это.
Оказывается, это Темный Лорд до переименования в Волдеморта. Ничего себе. И, кажется, бабушка была с ним знакома лично или достаточно его знала, чтобы быть посвященной в некоторые тайны. А потом разговор возвращается к Грейнджер, ее перспективам и репутации, и тогда это начинает касаться и их с Лонгботтомом, потому что бабушка говорит им — им троим, что, какие бы отношения их ни связывали, она больше не хочет об этом читать в газетах. И ей все равно, что это было.
Но она знает, что что-то было и что это относится ко всем троим.
И когда бабушка объявляет, как важно, чтобы не было ни намека на то, что Грейнджер вовлечена во что-либо непристойное, она смотрит прямо на Драко. Со значением. С неодобрением.
Он отвечает сердитым взглядом.
Она советует ему сменить линию поведения, потому что он и так навлек достаточно неприятностей на всех и больше всего на себя. А потом произносятся слова, которые меняют все.
Под его мрачным взглядом она говорит:
— В свое время я имела неудовольствие скрестить палочки, по крайней мере, с одним Малфоем. И представителям вашего рода не хватает ума, чтобы понять, когда вы проиграли.
Он больше не в силах проглатывать оскорбления, особенно после всего, через что они прошли, и в то самое время, когда отца ждет Азкабан.
— Не смейте говорить о моем отце!
Бабушка улыбается, и, что удивительно, улыбка в ее исполнении выглядит устрашающе.
— Я говорю не о твоем отце, как бы он ни подходил под это описание. К твоему сведению, это был твой прадед.
Драко не опускает взгляда, хотя внутренне содрогается.
— Что, тебе совсем не любопытно? Не думаю, что тебе об этом рассказывали. Магическая дуэль в слизеринской гостиной весной 1911 года? Аполлониус Малфой и Эмили Чаттокс? Стоит ли говорить, кто потерпел поражение?
— Эмили Чаттокс, — выдыхает он. — Вы.
Она не может быть никем другим, это девушка с портрета. Те же черты лица, уберите сухость возраста и перекрасьте волосы в черный, и она не может быть никем другим, кроме… той девушки, которую он раздевал в своем воображении. Той, которую он считал умершей. А еще невероятно сексуальной. И это бабушка Невилла. Он чувствует, как лицо вспыхивает. Висящее напротив зеркало подтверждает, что щеки неприлично полыхают и что этот румянец сродни солнечному ожогу.
— Нет, Аполлониус Малфой. Он провел пасхальные каникулы в больничном крыле. Прошло три дня, прежде чем он очнулся, и еще неделя, прежде чем снова стал похож на человека. В чем совершенно не было надобности. Он мог поверить ей на слово, когда она сказала «нет» в первый раз.
— «Нет» чему? — спрашивает Грейнджер.
Он поверить не может, что только что так подумал, но потом вспоминает о последнем годе и письмах из Азкабана, и осознает, как ему ужасно жаль отца, который вовремя не распознал ловушку, в которую попался. Драко больше не хочет думать об отце, потому что цепочка этих мыслей слишком пагубна для его новообретенного и еще хрупкого душевного равновесия.
Он наблюдает за Лонгботтомом, который пожирает Грейнджер этим своим робким, но жаждущим взглядом. Теперь очевидно, что этот взгляд был неизменным все время, что Драко может припомнить. А потом в зеркале он встречается глазами с Грейнджер и замечает, что бабушка тоже за ними наблюдает. За последние два дня он убедился в том, что от Августы Лонгботтом ничто не ускользает.
Она со значением глядит на него, когда говорит Грейнджер о порядочных людях и других и о том, как ей нужно быть осторожной в выборе компании, но особенно в браке. Едва ли не высказывается в том духе, что Малфои не чета Грейнджерам.
И хотя его бывшее я лежит почти что мертвым в Св. Мунго, настоящее я все еще носит эту фамилию, и это невыносимое оскорбление — не потому что Грейнджер магглорожденная, а потому что никто не смеет отзываться о Малфоях с презрением. Как хороший гость он хранит молчание, но пальцы стискивают чашку гораздо сильнее необходимого, и он позволяет своим чувствам отразиться во взгляде, раз уж невозможно проявить их иначе.
Бабушка говорит о том, как работа, которую Грейнджер выполняет в министерстве, может сделать ее невероятно состоятельной женщиной и — он не ахает, но едва заметно дергается — даже министром магии, что бабушка позже отметает, как незаслуженно переоцененную должность. Потом она упоминает кого-то по имени Том Риддл, который, похоже, разделял некоторые взгляды Темного Лорда относительно чистокровности, однако не побрезговал воспользоваться ошибочными маггловскими теориями, чтобы добиться своих целей, и кого бабушка причисляет к глупцам.
Драко никогда не слышал об этом парне и наконец спрашивает, кто это.
Оказывается, это Темный Лорд до переименования в Волдеморта. Ничего себе. И, кажется, бабушка была с ним знакома лично или достаточно его знала, чтобы быть посвященной в некоторые тайны. А потом разговор возвращается к Грейнджер, ее перспективам и репутации, и тогда это начинает касаться и их с Лонгботтомом, потому что бабушка говорит им — им троим, что, какие бы отношения их ни связывали, она больше не хочет об этом читать в газетах. И ей все равно, что это было.
Но она знает, что что-то было и что это относится ко всем троим.
И когда бабушка объявляет, как важно, чтобы не было ни намека на то, что Грейнджер вовлечена во что-либо непристойное, она смотрит прямо на Драко. Со значением. С неодобрением.
Он отвечает сердитым взглядом.
Она советует ему сменить линию поведения, потому что он и так навлек достаточно неприятностей на всех и больше всего на себя. А потом произносятся слова, которые меняют все.
Под его мрачным взглядом она говорит:
— В свое время я имела неудовольствие скрестить палочки, по крайней мере, с одним Малфоем. И представителям вашего рода не хватает ума, чтобы понять, когда вы проиграли.
Он больше не в силах проглатывать оскорбления, особенно после всего, через что они прошли, и в то самое время, когда отца ждет Азкабан.
— Не смейте говорить о моем отце!
Бабушка улыбается, и, что удивительно, улыбка в ее исполнении выглядит устрашающе.
— Я говорю не о твоем отце, как бы он ни подходил под это описание. К твоему сведению, это был твой прадед.
Драко не опускает взгляда, хотя внутренне содрогается.
— Что, тебе совсем не любопытно? Не думаю, что тебе об этом рассказывали. Магическая дуэль в слизеринской гостиной весной 1911 года? Аполлониус Малфой и Эмили Чаттокс? Стоит ли говорить, кто потерпел поражение?
— Эмили Чаттокс, — выдыхает он. — Вы.
Она не может быть никем другим, это девушка с портрета. Те же черты лица, уберите сухость возраста и перекрасьте волосы в черный, и она не может быть никем другим, кроме… той девушки, которую он раздевал в своем воображении. Той, которую он считал умершей. А еще невероятно сексуальной. И это бабушка Невилла. Он чувствует, как лицо вспыхивает. Висящее напротив зеркало подтверждает, что щеки неприлично полыхают и что этот румянец сродни солнечному ожогу.
— Нет, Аполлониус Малфой. Он провел пасхальные каникулы в больничном крыле. Прошло три дня, прежде чем он очнулся, и еще неделя, прежде чем снова стал похож на человека. В чем совершенно не было надобности. Он мог поверить ей на слово, когда она сказала «нет» в первый раз.
— «Нет» чему? — спрашивает Грейнджер.
Страница 64 из 73
