И разразилась гроза…

Он надевает мантию, чтобы посмотреть, не получится ли погулять по террасе без вмешательства домового эльфа. В следующей комнате его глазам предстает картина, которая радует его еще меньше — Невилл и Грейнджер в дверях, ведущих на террасу, в объятиях друг друга. Оба все еще в верхней одежде, как если бы они только что вернулись с прогулки. Одна ее рука зарывается в волосы Невилла, а другой она водит по его груди. А тот стоит, привалившись к косяку, ноги расставлены по обе стороны от нее, должно быть, для того, чтобы сократить разницу в росте, чтобы она могла его целовать, не вставая на цыпочки. Однако выглядит эта поза очень двусмысленно, особенно учитывая то, как близко она стоит. Невилл гладит ее по плечам и спине, на фоне движений ее рук, довольно целомудренно. Что ж, Драко по опыту знает, что Невилл в этом плане стеснительный. И перед глазами очередное подтверждение того, что о Грейнджер такого не скажешь. Она уже переходит от невилловых губ к горлу, и Драко видит, что под пальто рубашка у Невилла расстегнута до пояса, а Грейнджер стягивает ее с его плеч, оголяя их для своих поцелуев. Лицо Невилла пылает, и он прерывисто дышит. Драко никогда раньше не видел у него такого выражения лица. Самозабвенное упоение, экстаз, безоговорочная капитуляция. Всякий раз, когда губы Грейнджер (а возможно, и зубы) касаются его горла или плеч, он хрипло вздыхает.

Это совершенно не то, что Драко требовалось увидеть сразу после завтрака, и первой в голову приходит мысль о том, что им бы стоило найти себе местечко поукромнее. Свисающая с красной ленты омела над их головами совершенно не подразумевает такую степень бесстыдства.

Драко разворачивается на каблуках и возвращается в зал. Возможно, серьезное созерцание арифмантики и истории магии поможет стереть эту сцену из памяти. Если бы год назад, нет, даже полгода назад ему сказали бы, что от страсти недотепы и заучки, двоих самых асексуальных существ, которых он когда-либо знал, будут запотевать стекла…

Нет, он не хочет об этом думать.

Старому году осталось жить менее трех дней. Драко усердно занимается, пытаясь отвлечься от пяти неприемлемых тем, которые совершенно против воли лезут в голову.

Первое, конечно, это список обвиняемых в военных преступлениях. Его обнародуют после Нового Года вместе с официальным предъявлением обвинений. Драко знает, что в этом списке значится и его имя, не может не знать. В первый день Рождества, перед уходом, мать напомнила ему о том, что у Гарри Поттера перед ней долг жизни. У защиты будет по меньшей мере один свидетель, и как Драко понимает, весьма престижный. Андромеда Тонкс — их посредница, и мать вновь наказала ему очень внимательно прислушиваться ко всему, что она скажет, потому что Андромеда понимает о послевоенном мире очень многое из того, чем он на свою беду пренебрегает.

Второе — это тот, другой мир, который обрушивается на него в самые неподходящие моменты. Иногда это провоцирует игра света или запахи. Как-то Грейнджер проходила мимо, когда он читал, и вдруг он снова перенесся в тот коридор в Хогвартсе, место, о котором он может думать только как о сцене собственной смерти. Драко впился пальцами в подлокотник стула, и твердое резное дерево в ладони вернуло его обратно, но лишь частично. Грейнджер стояла рядом с ним, прикрывая его палочкой от врагов. То, чего он не заметил тогда, это легкий пряный аромат, вроде сандалового дерева. Он смотрит на часы или календарь и отмечает, сколько времени минуло в том мире. Выяснили там, что произошло, или же пустая оболочка в Св. Мунго — лишь еще одна неразгаданная загадка, очередной случай неофициального возмездия в послевоенном хаосе? Лежит ли эта оболочка в том же крыле, что и родители Лонгботтома? Нет сомнений, что все те, кто помнят его опрометчивые насмешки над Лонгботтомом на пятом курсе, судачат о том, что его постигла заслуженная кара.

Он доживает последние дни в этом мире, но упивается ими, потому что их вообще не должно было быть. Он бы никогда не подумал, что мрачные, суровые пустоши станут для него прекрасным, умиротворяющим видом, но каждый раз, когда он глядит в окно, он думает: убежище. Пока снег и туман укрывают даль, ему выделяются добавочные минуты.

Третье — это объявление родителей о сестренке, которая родится в июне. Он подсчитывает: мать сейчас на четвертом месяце, и она, естественно, знала об этом — все, кроме него, знали еще тогда, когда его привели в Мэнор на демонтаж защитных чар периметра. Он отбрасывает мысль о том, что не исключено, что он появился там через несколько дней после зачатия. Однако, какая ирония. Ведь он помнит, как отчаянно хотел брата или сестру, когда был маленьким, как спросил об этом мать и как даже в пять лет догадался, что это запретная тема. А теперь в этом нет ни малейшего смысла — это совершенно точно не династическая стратегия — дать жизнь ребенку, которому нечего унаследовать, кроме опозоренного имени.