Игра

Думы старого трудяги расходились концентрическими кругами, будоражили и без того взволнованное море пенсионеров-дачников. Кто-то начинал говорить и так зацикливал свою мысль, что та, сделав десяток кругов над головами, уютно располагалась в подкорке вынужденных слушателей. Кто-то нарочито громко думал, кто-то с нажимом писал слова у себя на лице, со всем усердием, как жалобу в Собес, и каждый из них считал эти мысли только своими.

А ведь время назад, когда ноябрь казался эфемерным и невообразимо далеким, а закат просто невозможным, когда бежалось по рельсам легко и радостно, когда хотелось, лихо присвистнув, подмигивать легкомысленно порхающим электричкам, когда ручеек вагонов позади не подталкивал, а еле поспевал, случилось однажды такое же утро. Утро, захлебывающееся от предвкушения выходных. И был этот же вокзал. И также ликовал июнь. Знакомый ветерок перемешивал креозот с воздухом. И были вроде те же самые люди, но только надежды в их глазах было явно больше… Неформатно одетая старушка с молодыми еще глазами озадаченно рассматривала свои узловатые пальцы, нелепые босоножки на каблуке, тонкие трясущиеся ноги в голубых джинсах неизвестной фирмы, совсем новый розовый топик с белой оборкой, едва прикрывающий вытянутую кожу живота. Вздыхала опустошенно, глядя на испорченные артритом руки, вцепившиеся мертвой хваткой в рассохшийся черенок повидавшей виды тяпки. Под гнетом косых неодобрительных взглядов пенсионерка затравленно озиралась, будто ища кого-то или наоборот, пытаясь скрыться, и слегка покачивала маленькой седой головой.

Человеческая река затопила перрон и как бы ударяла волной в границы невидимого русла, норовя выплеснуться на красноватый щебень дорожного полотна. Озабоченные счастьем дачники перемещались по всем правилам Броуновского движения, перемешивались затейливо, сцеплялись ведрами, лейками и прочим садовым инвентарем, создавая тем самым единую непрерывно галдящую человеческую субстанцию. Электричка опаздывала.

Незнакомец не желал раствориться в этом потоке и стоял обособленно, с подчеркнуто отрешенным видом, мысленно обозначив личное пространство, тщетно пытаясь сохранить неприкосновенность его границ. Молодого человека коробила нелепость собственного присутствия здесь. Его столичная манерность, модные белые джинсы и коралловая тенниска безоговорочно выделяли его из гомонящей толпы. Он мысленно проклинал это чудесное утро, этих пенсионеров с их старческим запахом, лопаты, лейки, ошалевшую от стресса кошку в корзине у гипертонически-бордовой потной толстухи, худого икающего очкарика, странную трясущуюся бабулю с тяпкой и саму необходимость своего путешествия. Внезапно человеческая субстанция запульсировала, задвигалась быстрее, быстрее, и молодой человек начал понимать логику ее передвижений.

Маневровый тепловозик свистнул озорно, и, улыбающаяся кокетка-электричка, взвизгнув, остановилась вдоль перрона с шипением распахнув зеленые двери. Человеческая река, моментально поделившись на ручейки напротив каждой двери, очень быстро наполняла полость вагона. Парень не представлял себя толкающимся в великовозрастной толпе и степенно держался последним у ближайшего к нему входа. Но уже в тамбуре что-то заставило его обернуться. Неуклюжая старуха в девчачьем розовом топике тщетно пыталась поставить ногу на первую ступеньку. Тяпкой она тянулась внутрь тамбура, и парень, ведомый желанием помочь, рефлекторно схватился за сухой черенок. И тут старуха повела себя странно. Бросив быстрый взгляд своими живыми глазами, она вдруг как-то выпрямилась, усмехнулась «Тебе водить!», разжала руку, и… шипящие двери разделили их навсегда. Парень метнулся к окну — бабка как сквозь землю провалилась. Лишь пыль высушенного русла перрона, розоватый щебень, одинокая эффектная блондинка лет двадцати с гривой развевающихся волос да бойкий маневровый тепловоз неподалеку.