Игра

При всем обилии пассажиров, свободное место обнаружилось прямо у входа рядом с красномордой толстухой. Толстуха, колыхнувшись телесами, изобразила что-то вроде желания подвинуться. Кошка в ее корзине нахмурилась, затем закрыла глаза и превратилась в большое рыжее ухо, периодически нервно постукивая хвостом. Укачивающий стук колес располагал ко сну, парень начал усаживаться поудобнее и вдруг обнаружил у себя забытую бабкину тяпку. Взгляд, скользнув по древку, вдруг остановился на сжимающих его руках. Разбитые ревматизмом руки подрагивали, на бледной коже, обтянувшей изуродованные суставы, темнели разводами коричневые старческие пятна. Парень увидел собственное трясущееся колено в белых джинсах, рыхлым языком лихорадочно ощупал голые десны во рту, взглянул на свое отражение в очках икающего пассажира напротив, набрал воздуха, сколько могли вместить его изношенные легкие, и заорал, дико, леденяще… Крик ударил по перепонкам, сделал круг по вагону, захлопнул пару окон, вылечил икоту очкарику, подбросил кошку, выстрелил ею в лицо толстухе и беспощадно забил как тряпку в щель под сиденьем… И тут мир закружился зелено-бордовыми спиралями, сузился до размеров точки, блеснул, прощаясь, и… рухнул во тьму.

… Голоса. Много голосов. Они стучали по темечку, как холодные капли с крыши. Они раздражали, они наполняли эфир повторениями… Тревожили нескончаемым эхом… Колотились отчаянно, ища выход из бесконечного лабиринта грёз… Панибратски обнимал июньский ветерок. Невероятная усталость шептала о смирении и покое… Молодой человек, а точней, тот, кем он стал, уже пришел в себя. Но двигаться не хотелось. И жить не хотелось. Он ждал смерти, как избавленья, но и костлявая явно не спешила… Он лежал на сиденье и не открывал глаза, терпел эхо голосов, терпел воду на своем лице, которая потом противно стекла вдоль ушей к затылку, терпел чье-то очень близкое утробное дыхание. Но когда шершавые пальцы попытались засунуть ему под язык какую-то мятную таблетку, он открыл глаза и медленно сел с ощущением тошноты в сжатом горле. «Кисонька, деточка моя… Кис-кис-кис… Иди к маме.» — какая-то огромная как гора женщина с окровавленным лицом, стоя на четвереньках, пыталась за хвост вытащить из под скамьи обезумевшую от чего-то кошку. Но казалось, что скорей кошка затянет гору под сиденье, а не наоборот. Очкарик сидел напротив, в одной руке держа слюнявыми пальцами таблетку, а другой протягивал до боли знакомую тяпку… За несколько остановок он прибавил в возрасте лет пятьдесят, еле шевелился, тряс левой ногой и мычал, протяжно и обиженно.

Парень с душераздирающим криком «Тебе водить!» прыгнул в проход, уже на бегу проверил языком свои зубы, вырвался из плена шипящих дверей на какой-то затерянной станции, с разбегу упал в молодую траву, пачкая ее соком свои белые джинсы, и дико захохотал… И только звон в ушах… Легкомысленная кокетка-электричка, ритмично постукивая каблучками колес, увозила в сторону горизонта нечеловеческий крик, что согнал птиц с проводов и сбил пыль станционной полыни.

Растянувшись посреди необъятного клеверного поля, незнакомец долго еще вглядывался ввысь. Любовался ватными облаками, узнавал в них силуэты животных, птиц, видел даже гороподобную толстуху с ее психопадошной кошкой и ни в чем не повинного очкарика с немым вопросом на тающем в небе лице.