Игрок

Я просто бесился. Глаза мои словно бы застилало туманом. Наверное, тогда я даже мог бы убить своего лучшего друга, которому отчего-то везло. Очевидно, товарищи мои понимали моё состояние и предложили закончить игру. Не тут-то было! Я требовал немедленного реванша. Но проигрывать было более нечего. Щелчки в лоб и прочие шалости над проигравшим нас уже не прельщали, а поставить на кон, например, что-нибудь из одежды — и тем более принять подобную ставку — нам в головы пока что не приходило. Играть в долг у нас было не принято. Мысль украсть у меня промелькнула, но тут же ушла за своей нереальностью на данный момент. Я мучился и готов был на всё. Я шарил в карманах — там было лишь никому не нужное барахло. И вдруг… Наверное, это было не очень случайно. В глубине кармана я наткнулся на что-то странно незнакомое и чужое. Это оказался старый-престарый, весь покрытый зелёным налётом медный нательный крест, который я на днях нашёл в жестянке с пуговицами и, сам не зная зачем, оставил себе. И теперь — это был шанс! Семейная реликвия, антикварная вещь… Я умел убеждать. Мой крестик пошёл против двадцать копеек — и не вернулся. Так впервые я проигрался до тла.

Друзья мои расходились поспешно — возможно, опасаясь меня. Я же долго ещё сидел в нашем «клубе». Последние слова, которые в тот вечер бросил мне в приступе радости мой счастливый противник, были такими:

— Учись, как надо играть!

Эта фраза снова и снова звучала в моей голове, и к тому времени, как я наконец встал и поплёлся домой, я твёрдо знал цель своей жизни. Я начал учиться искусству картёжной игры.

Чтение меня никогда не прельщало, но теперь я перечитывал всё, что имело к картам хоть какое-то отношение, и сделал массу открытий. Я стал работать над собой, над своими эмоциями и над своими руками. Приходилось непросто. Это сейчас на любом книжном развале вы найдёте любую литературу, вплоть до детального описания шулерских трюков. Тогда было сложно… Но карты стали моей единственной страстью, и я учился у всего и у всех. Без отрыва от этой учёбы я кончил школу, затем техникум, отслужил в армии. А дальше судьба занесла меня на одну из всесоюзных комсомольских строек — помните, было такое движение в Советском Союзе. И там меня нашёл настоящий учитель.

Ударные комсомольские стройки на деле были не очень похожи на то, что о них показывали в кино и писали в газетах. Там трудились не только романтики, но и охотники за длинным рублём, и «зэки», и условно освобождённые. Собственно, романтики на этом фоне вообще как-то терялись. Зарплата была хорошая, а развлечения — только кино и танцы. И конечно, при таком положении дел в укромных уголках не могли не возникнуть негласные заведения, где можно было и выпить, и поиграть, и даже купить проститутку.

Надо ли говорить, что большую часть свободного времени я проводил за игрой! Я уже не был сопливым салагой, годы упорных трудов сделали своё дело, да и талант к игре у меня всё-таки был. Вскоре я получил славу хорошего игрока, хотя теперь понимаю, что не совсем её заслужил.

В один из вечеров, когда я, как обычно, засел в прокуренной комнате за карточный стол, напротив меня устроился какой-то дедок. Простоватый на вид, с выцветшей татуировкой на кисти, он сразу мне не понравился. Дедок был явно бывалый, но раньше я его в нашем посёлке что-то не видел. Раздали карты. Я держал ухо востро, но дед оказался просто-напросто виртуозом. В конце концов за столом остались только мы двое, и когда я уже готов был задушить его прямо на месте, дедок поднялся, похлопал меня по плечу и пригласил на разговор в соседнюю комнатку. Так я познакомился с настоящим учителем.

Дед назвался Степаном, хотя я сразу уверился, что никакой он был не Степан. Играл старикашка как чёрт, и я ему приглянулся в наследники. Не хотел старый зрен уносить своё уменье в могилу! Хотя это, конечно, был лишь предлог… Не стану рассказывать, чему и как учил меня этот Степан, только через полгода мы с ним уехали из посёлка и принялись колесить по стране. Я становился игроком настоящим — умелым, холодным, безжалостным. Я раздевал людей до гола, заставлял их проигрывать жён, дома и машины… И каждый раз учитель снисходительно усмехался и говорил, что это ещё не предел. И я стремился к пределу.

Однажды в столице, в одном из подпольных игорных домов, к столу подсел совсем молодой человек. Помню, я посмотрел на него и подумал: и что его сюда занесло? По виду лет восемнадцать, белобрысый, румянец во всю щёку, голубые глаза. Я мысленно окрестил его ангелочком.

И вот ангелочек садится со мною играть. Жалости к нему у меня не было ни на грош. Дай, думаю, обдеру пацанёнка как липку, чтоб не шлялся впредь по «малинам»! Только Степан мой, гляжу, побледнел и мне знаки делает. Тут понял я, что вот это, похоже, и есть тот предел. И очень захотелось мне его перейти.