Иней

«Эта гора — проклята!» — считал Борискин. Не раз, у него глохла машина, при подъеме именно на эту гору. Машины, которыми он управлял, ломались редко, и если ломались, то только здесь, — на этой проклятой горе! Было что-то гнетущее и мрачное в этом месте. Говорили, во время Великой Отечественной войны, на этой самой сопке, накрыло вражеской артиллерией, не успевший окопаться русский мотострелковый батальон. Говорили, что погибло здесь тогда человек двести. Так это было, или нет, — но Борискин до суеверия не любил эту гору, и возил с собой оберег, который должен был охранять его и машину от аварий и поломок. Оберег ему дала старая колдунья, — бабка, которой перевалило за сто, — она и предрекла ему, что пока оберег при нём, беда будет обходить стороной. Оберегом была «кроличья лапка» — именно в этот вечер, он забыл лапку в гараже, на столе.

Борискин показывал свой оберег и хвастался его силой перед мужиками, с которыми вместе работал. И вправду — он вот уже как полгода носил лапку с собой — и все его дела, шли как будто бы «в гору».

Тот день, начался с пробуждения после какого-то неприятного сна — в котором, в сущности, не было ничего особенного. Снился пионерлагерь. Борискин — маленький мальчик, пионер, из 3-его отряда. Солнечный день, — горячий солнечный свет, заливает широкую дорогу, из серого крупнозернистого асфальта, по бокам которой стоят плакаты, закреплённые на зелёных, железных щитах. Белой глыбой над землёй, возвышается бетонный постамент доски почёта, на которой аккуратно, с одинаковым интервалом, размещены фотографии незнакомых людей. Никого нет. Нет этой весело-щебечущей своры детей, от которой никуда не денешься — в лагере будто не осталось ни единой живой души. Слева, за доской почёта, находится белёное здание всегда прохладной столовой, из которой обычно вместе с запахом запеканки, доносится звон тарелок. Сейчас здесь всё было непривычно тихо. Лишь один только мальчик, в белой рубашке с красным значком, в коротких синих шортах и в кожаных сандалиях, который стоит посреди широкой, горячей от солнца, дороги. На правой коленке, темнела корочка поджившей ранки, от недавнего падения, обведённая зелёнкой. Алый, повязанный на шее галстук, слегка треплет не сильный, теплый ветер. Втер колышет закреплённое на флагштоке красное знамя, полотно которого, издавая легкий ситцевый шелест, трепыхалось, будто это была пойманная на силок птица, пытающаяся высвободиться. Шелестят листья на деревьях и кустах. Жарко. Пахнет душистым, цветочным ароматом, мятой и горячим асфальтом. Солнце печёт детскую кожу. Мальчик напряжённым взглядом смотрит в даль — куда уходит широкая дорога, на которой он стоит, заканчивающаяся спрятанными в тени деревьев, зелёными воротами. Тревога и предчувствие чего-то, переполняет детскую душу. Что-то должно произойти, произойти там, — за этими, всегда закрытыми воротами…

… Воротами. За ними — свобода. За ними — мир. За ними навсегда осталась его мама, в своём коричневом, вельветовом платье с белыми крупными бусами. За ними осталось румяное лицо её, всегда любящее, открытое и приветливое; завитые волосы, пепельного цвета, доходившие до плеч. Всегда аккуратная, всегда причёсанная, всегда улыбающаяся — она, словно только вчера, вместе с бабушкой, отправляла своего сына в пионерский лагерь. Но время шло, детей разбирали родители, а за маленьким мальчиком, — в синих шортах с нашитым на внутренней части кусочком белой ткани, на котором виднеются черные несмываемые буквы, выведенные маминой рукой «Борискин, 3-отр.», — никто так и не приехал. Тогда он ещё не знал, что теперь из лагеря его заберут чужие люди, заберут в детский дом. Водитель уснул — автобус слетел с дороги, перевернувшись несколько раз. Мама и бабушка мальчика, которые решили его забрать пораньше, оказались в числе погибших. Он не знал этого, но в один миг, он почувствовал своей детской душой, что в мире что-то изменилось, — ему будто бы стало тесно, в мире, огороженном сетчатым зеленым забором, пионерского лагеря. Стало будто бы душно — в груди что-то давило, какой-то ком, который появлялся всякий раз, когда мальчик смотрел на спрятанные под тенью деревьев, ворота. Где-то высоко в небе, протяжно и уныло, гудел винтовыми моторами самолёт. Блестящие от слёз глаза мальчика, поднятые в небо, искали его — но самолёт был слишком далеко, за облаками. Как хотелось бы превратиться сейчас в этот самолёт, и полететь домой, где его ждёт смеющаяся мама, вместе с вечно балующей его, заботливой бабушкой.